— Вы у меня, Асканио, — отвечала герцогиня.
— У вас, сударыня? Ах да, узнаю вас! Вы госпожа д’Этамп. Припоминаю… А где же Бенвенуто? Где учитель?
— Не шевелитесь, Асканио. Ваш учитель в безопасности. Не тревожьтесь: он преспокойно сидит у себя дома и обедает.
— Да как же он оставил меня?!
— Вы потеряли сознание, и он поручил мне позаботиться о вас.
— А вы правду говорите, что он не подвергся опасности, что вышел отсюда цел и невредим?
— Повторяю и подтверждаю, что он в полной безопасности, ему ничто не угрожает. Поверьте же, Асканио! Неблагодарный! Я, герцогиня д’Этамп, бодрствую у его ложа, ухаживаю за ним с сестринской заботливостью, а он только и знает, что говорит о своем учителе!
— О сударыня, простите меня и примите мою благодарность! — отвечал Асканио.
— Давно бы так, — промолвила герцогиня, покачивая хорошенькой головкой и лукаво улыбаясь.
И тут герцогиня д’Этамп заговорила. Тон ее речей был задушевен, в самые простые слова она вкладывала сокровенный смысл, с жадным любопытством и в то же время с каким-то уважением задавала вопросы и так вслушивалась в ответы, будто от них зависела ее участь. Она стала как кошечка, кроткой, нежной и ласковой, предупредительной и чуткой; напоминая искусную актрису на сцене, она незаметно наводила Асканио на разговор, от которого он уклонялся, и приписывала ему те мысли, которые сама обдумала и высказала. Она, казалось, потеряла всю свою самоуверенность и внимала ему, как пророку, обнаруживая весь свой просвещенный и пленительный ум, благодаря которому, как мы говорили, ее называли самой красивой из ученых женщин и самой ученой из красавиц. Словом, она превратила беседу в тончайшую лесть, в искуснейшее обольщение; и в конце концов, когда юноша в третий или четвертый раз вознамерился уйти, она сказала, удерживая его: