— Асканио, вы рассказываете о своем прекрасном ювелирном ремесле так красноречиво, с таким жаром, что для меня это своего рода откровение. Отныне я буду находить глубокий смысл в том, что прежде мне представлялось всего лишь украшением. Значит, по-вашему, Бенвенуто мастер своего дела?
— Сударыня, тут он превзошел самого божественного Микеланджело!
— Я сердита на вас. По вашей милости я, пожалуй, не стану гневаться на него за неучтивость.
— О, не обращайте внимания на дерзость учителя, ваша светлость! Под его грубоватостью скрывается горячее и преданное сердце. Но Бенвенуто нетерпелив и необуздан — ему показалось, будто вы заставили его ждать, чтобы позабавиться, и это оскорбление…
— Вернее, шутка, — сказала герцогиня тоном избалованной девочки, смущенной своей шалостью. — Я, право, еще не была одета, когда явился ваш маэстро, и просто чуть-чуть замешкалась с туалетом. Это дурно, очень дурно! Видите, я исповедуюсь перед вами. Ведь я не знала, что вы тоже пришли! — прибавила она с живостью.
— Все это так, сударыня, но Челлини — а он, конечно, не очень проницателен, да вдобавок его ввели в заблуждение, я-то могу признаться вам, ведь вы так очаровательны и так добры, — итак, Челлини считает вас ужасно злой и жестокой, а в вашей ребяческой выходке он усмотрел оскорбление.
— Неужели? — язвительно воскликнула герцогиня и даже не в силах была утаить усмешку.
— О, простите его, ваша светлость! Поверьте, когда б учитель узнал вас, он на коленях испросил бы у вас прощения за ошибку — ведь он так благороден и великодушен!
— Да замолчите же! Вы, кажется, стараетесь заставить меня полюбить его? Повторяю, я питаю неприязнь к нему и для начала найду ему соперника.
— Найти будет трудно, сударыня!