Впрочем, герцогиня, опытная кокетка, все рассчитала и умело подготовила, чтобы произвести впечатление. Асканио почувствовал, как эта женщина, помимо его воли, берет власть если не над его сердцем, то над разумом; но он был еще таким ребенком, что, желая скрыть свое душевное смятение, вооружился холодностью и суровостью. И, быть может, ему почудилось, что между ним и герцогиней промелькнула тень его чистой Коломбы и он увидел ее белое платье, ее одухотворенное личико…
XVII. ЛЮБОВЬ — СТРАСТЬ
— Госпожа герцогиня, — сказал Асканио, — помните, вы заказывали мне лилию. Вы велели принести набросок, как только я сделаю его. Я закончил рисунок сегодня утром — он перед вами.
— У нас еще будет время, Асканио, — отвечала герцогиня вкрадчиво, с обольстительной улыбкой. — Садитесь же! Ну, мой милый больной, как ваша рана?
— Рана зажила, сударыня, — проговорил Асканио.
— Зажило плечо… Ну, а тут? — спросила герцогиня, приложив руку к сердцу юноши грациозным и ласковым движением.
— Умоляю вас, забудьте все мои бредни! Я так зол на себя, что докучал вашей светлости.
— Асканио, друг мой! Почему такой настороженный вид? Нахмуренный лоб? Почему так суров голос? Вам наскучили все эти людишки, не правда ли? А мне-то каково? Я ненавижу их, они мне гадки, но я их боюсь. О, как мне хотелось остаться наедине с вами! Вы заметили, как я ловко от них отделалась?
— Вы правы, сударыня. Мне, бедному художнику, было не по себе среди всей этой знати. Ведь я пришел просто показать вам лилию.
— Ах, Боже мой! Покажете немного погодя, Асканио, — продолжала герцогиня, покачав головой. — Как вы холодны, как угрюмы, а ведь я вам друг! В прошлый раз вы были так оживленны, так милы! Что вызвало эту перемену, Асканио? Без сомнения, слова вашего учителя, который терпеть меня не может. Как вы могли выслушивать его нападки на меня, Асканио! Ну, будьте же откровенны: вы говорили с ним обо мне, не правда ли? И он вам сказал, что доверяться мне опасно, что в дружбе моей таится западня. Уж не сказал ли он вам, что я вас презираю? Отвечайте же!