Подавленный, с опущенной головой, стоял Бенвенуто на пороге галереи, глядя перед собой грустным и восхищенным взглядом.
— Мессир Антуан Ле Масон, — обратился художник к сопровождавшему его королевскому секретарю, — я хочу, я должен сейчас же увезти обратно своего Юпитера! Ученик не смеет оспаривать превосходство учителя; дитя не может бороться с родителями; я слишком горд и слишком скромен для этого.
— Маэстро Бенвенуто, — ответил королевский секретарь, — послушайтесь дружеского совета: если вы так поступите, вы пропали. Скажу вам по секрету: именно этого как признания вашего бессилия ожидают ваши враги. Что бы я ни говорил его величеству, как бы ни извинялся за вас, король, который ждет не дождется Юпитера, ничего не станет слушать и по настоянию госпожи д’Этамп навсегда лишит вас своей милости. Боюсь, именно этого кое-кто и добивается. Остерегайтесь не мертвых соперников, Бенвенуто, а живых врагов!
— Вы правы, месье, я понимаю вас и благодарю. Вы напомнили мне, что я не имею сейчас права быть гордым.
— Вот и хорошо, Бенвенуто! Но выслушайте еще один дружеский совет: госпожа д’Этамп была сегодня так очаровательна, что, наверное, задумала какие-нибудь козни. Посмотрели бы вы, с каким неотразимым кокетством она увлекала Франциска Первого в лес на прогулку! Право, я испугался за вас — ведь герцогиня, пожалуй, задержит там короля до самой ночи.
— Неужели это возможно? — воскликнул, побледнев, Бенвенуто. — Тогда я погиб: при искусственном освещении моя статуя будет выглядеть вдвое хуже.
— Будем надеяться, что я ошибаюсь, — ответил Антуан Ле Масон, — и подождем дальнейших событий.
И Челлини с лихорадочным волнением стал ждать. Он выбрал для Юпитера, по возможности, лучшее место и все же прекрасно понимал, что в сумерках статуя не произведет впечатления, а ночью и вовсе покажется непривлекательной. В своей ненависти герцогиня все рассчитала с точностью, с какой скульптор соразмеряет пропорции своего произведения. Таким образом, еще в 1541 году герцогиня д’Этамп предвосхитила приемы критики XIX столетия.
Бенвенуто с отчаянием глядел на солнце, клонившееся к горизонту, и жадно ловил каждый звук. Но во дворце, кроме слуг, никого не было.
Пробило три часа. Намерения герцогини уже не оставляли никаких сомнений, и казалось, успех ее предприятия обеспечен. Бенвенуто в изнеможении опустился в кресло.