-- Милая Роза, тот, кому осталось жить только один час, был бы слишком большим сибаритом, если бы вдруг стал что-либо желать.
-- Ну а священник, которого вам предложили?
-- Я всегда верил в Бога, Роза, и никогда не нарушал Его воли. Мне не нужно примирения с Богом, и потому я не стану просить у вас священника. Но всю мою жизнь я лелеял только одну мечту, Роза. Вот если бы вы помогли мне осуществить ее.
-- О господин Корнелиус, говорите, говорите, -- воскликнула девушка, заливаясь слезами.
-- Дайте мне вашу прелестную руку и обещайте, что вы не будете надо мной смеяться, дитя мое...
-- Смеяться? -- с отчаянием воскликнула девушка. -- Смеяться в такой момент! Да вы, видно, даже не посмотрели на меня, господин Корнелиус.
-- Нет, я смотрел на вас, Роза, смотрел и плотским и духовным взором. Я еще никогда не встречал более прекрасной женщины, более благородной души, и если с этой минуты я больше не смотрю на вас, так только потому, что, готовый уйти из жизни, я не хочу в ней оставить ничего, с чем мне было бы жалко расстаться.
Роза вздрогнула. Когда заключенный произносил последние слова, на Бюйтенгофской каланче пробило одиннадцать часов. Корнелиус понял.
-- Да, да, -- сказал он, -- надо торопиться, вы правы, Роза.
Затем он вынул из-за пазухи завернутые в бумажку луковички.