И он старался силой вырвать у него кувшин.
-- А, -- закричал тюремщик, -- так вы бунтуете!
-- Не трогайте мой тюльпан! -- кричал ван Берле.
-- Да, да, тюльпан! -- кричал старик. -- Мы знаем хитрость господ заключенных.
-- Но я клянусь вам...
-- Отдайте, -- повторял Грифус, топая ногами. -- Отдайте, или я позову стражу.
-- Зовите, кого хотите, но вы получите этот бедный цветок только вместе с моей жизнью.
Грифус в озлоблении вновь запустил свою руку в землю и на этот раз вытащил оттуда совсем черную луковичку. В то время как ван Берле был счастлив, что ему удалось спасти сосуд, и не подозревал, что содержимое у его противника, Грифус с силой швырнул размякшую луковичку, которая разломалась на каменных плитах пола и тотчас же исчезла, раздавленная, превращенная в кусок грязи под грубым сапогом тюремщика.
И тут ван Берле увидел это убийство, заметил влажные останки луковички, понял дикую радость Грифуса и испустил крик отчаяния. В голове ван Берле молнией промелькнула мысль -- убить этого злобного человека. Пылкая кровь ударила ему в голову, ослепила его, и он поднял обеими руками тяжелый, полный бесполезной теперь земли кувшин. Еще один миг, и он опустил бы его на лысый череп старого Грифуса.
Его остановил крик, крик, в котором звенели слезы и слышался невыразимый ужас. Это кричала за решеткой окошечка несчастная Роза, бледная, дрожащая, с простертыми к небу руками. Ей хотелось броситься между отцом и другом.