— И какие же последствия имел этот визит? — спросил д’Артаньян, хватаясь за бока от хохота.
— Последствием было то, что мы назначили на другой день встречу на Королевской площади. Да ведь вы сами знаете, как было дело, черт возьми!
— Уж не против ли этого невежи выступал я вашим секундантом? — спросил д’Артаньян.
— Именно. Вы видели, как я его отделал.
— И он умер?
— Решительно не знаю. Но на всякий случай я дал ему отпущение грехов — in articulo mortis.[7] Достаточно убить тело, а душу губить не следует.
Базен сделал жест отчаяния, показавший, что он, может быть, и одобряет такую мораль, но отнюдь не одобряет тон, каким она высказана.
— Базен, любезнейший, вы не замечаете, что я вижу вас в зеркале! А ведь я вам запретил раз навсегда всякие выражения одобрения или порицания. Будьте добры, принесите-ка нам испанского вина и отправляйтесь в свою комнату. К тому же мой друг д’Артаньян желает сказать мне кое-что по секрету. Не правда ли, д’Артаньян?
Д’Артаньян утвердительно кивнул головой, и Базен, подав испанское вино, удалился.
Оставшись одни, друзья некоторое время молчали. Арамис, казалось, предавался приятному пищеварению, а д’Артаньян готовился приступить к своей речи. Оба украдкой поглядывали друг на друга.