-- Тутъ нѣтъ никакого клятвопреступленія, моя добрая Алоиза, отвѣчалъ Габріэль:-- ты даже должна была, при теперешнихъ обстоятельствахъ, открыть мнѣ тайну. Но продолжай, ради самаго Бога, продолжай.
-- Перро, сказала Алоиза:-- прибавилъ еще:
"-- Послѣ смерти моей, Алоиза, ты отпусти всѣхъ здѣшнихъ нашихъ дворовыхъ, запри домъ и не медля уѣзжай съ молодымъ графомъ и съ нашимъ сыномъ въ Монгомери. И даже въ Монгомери ты живи не въ замкѣ, а въ нашемъ домикѣ. Тамъ ты воспитай молодаго графа не то, чтобъ совершенно въ тайнѣ, однакожь и безъ огласки, такъ, чтобъ приближенные и надежные люди знали, кто онъ; но чтобъ до недруговъ его не доходила о томъ молва. Наши монгомерійскіе, и особенно отецъ-капелланъ и управитель, помогутъ тебѣ совершить долгъ, который возлагаетъ на тебя самъ Господь. Я думаю даже, что и молодому графу не надобно говорить до восьмнадцати лѣтъ, кто онъ. Пусть только будетъ ему извѣстно, что онъ хорошаго дворянскаго рода. Ты, впрочемъ, сама увидишь, какъ лучше. Посовѣтуйся на счетъ этого съ отцомъ-капелланомъ и съ вимутьескимъ барономъ: они ужь разсудятъ... Но ни имъ и никому другому не открывай того, что я разсказалъ тебѣ.... скажи только, что ты наслышалась здѣсь о недоброхотахъ нашего господина; что эти недоброхоты могутъ сгубить и молодаго графа, и что поэтому-то не должно быть о немъ оглашенія на сторону...
"Вскорѣ потомъ, мужу моему стало хуже. Боль въ ранѣ была у него нестерпимая; въ иныя минуты, онъ почти вовсе лишался чувства; но и тутъ, какъ только немного отпускало ему, онъ прибавлялъ къ прежнимъ разныя другія наставленія.
"Онъ даже могъ явственно дать мнѣ вотъ еще какой наказъ:
"-- Г. де-Монморанси, сказалъ онъ мнѣ:-- думаетъ, что я схороненъ на кладбищѣ вмѣстѣ съ убитымъ солдатомъ. Пусть же будетъ онъ увѣренъ въ этомъ всю свою жизнь. Если онъ узнаетъ, что я успѣлъ дотащиться сюда живой, ты погибнешь, Алоиза, а вмѣстѣ съ тобою, быть-можетъ, погибнетъ и нашъ молодой графъ!.. Но у тебя душа твердая, Алоиза. Когда я умру, ты превозмоги свое горе, и около полуночи, какъ скоро уснутъ всѣ наши дворовые, отнеси мое тѣло въ погребальный склепъ... въ тотъ, что сдѣлали здѣсь прежніе владѣльцы этого замка... ихъ прозваніе было Бриссакъ... Туда никто не ходитъ, и даже ключъ отъ тамошней двери заржавѣлъ... онъ лежитъ въ томъ большомъ сундукѣ, что въ комнатѣ государя-графа... Тамъ буду я схороненъ въ освященномъ мѣстѣ... Конечно, простому конюшему не слѣдовало бы лежать подлѣ знатныхъ господъ; но вѣдь мы всѣ христіане, и притомъ, послѣ смерти они такіе же, какъ и мы грѣшные.
"Я обѣщала исполнить и это приказаніе. Да и какъ было отказать, какъ было огорчить бѣднаго Перро въ такую минуту?.. Къ вечеру начался у него бредъ; послѣ бреда, который продолжался не много времени, стало ему тяжеле. Я сама едва ходила отъ горя; особенно меня мучило то, что я не могу помочь моему Перро; я предлагала ему и то, и другое, но онъ не принималъ ничего...
"Наконецъ онъ самъ сказалъ мнѣ:
"-- Алоиза, дай мнѣ пить... воды.
"Жажда у него была нестерпимая; онъ былъ весь словно въ огнѣ, но, не смотря на то, не тотчасъ сталъ пить, а сказалъ мнѣ прежде: