"-- Не нужно, отвѣчалъ онъ.-- Ты вѣдь знаешь, что я нѣсколько разумѣю лекарскую часть, такъ я тебѣ скажу, что моя рана смертельна. Я и теперь ужь не былъ бы въ живыхъ, когда бъ не поддержалъ мои силы самъ Господь-Богъ, наказующій убійцъ и предателей... Онъ продлилъ мою жизнь на нѣсколько часовъ для того, чтобъ было спасено дитя неповинное... Скоро начнется у меня горячка, и тогда всему конецъ. Тутъ ужь не поможетъ ни одинъ лекарь въ свѣтѣ.
"Онъ говорилъ съ большимъ усиліемъ. Я стала упрашивать его, чтобъ онъ отдохнулъ хоть немного.
"-- Правда, сказалъ онъ въ отвѣтъ:-- мнѣ надобно отдохнуть... Я долженъ сберечь послѣднія силы... и, однакожь, я могу писать... Дай сюда бумаги, чернилъ и перо.
"Я подала ему все это. Онъ хотѣлъ-было взять перо, но вдругъ замѣтилъ, что у него глубоко прорѣзана шпагою рука. Писать было невозможно. Впрочемъ, онъ и не очень былъ привыченъ къ письму.
"-- Ну, сказалъ онъ:-- дѣлать нечего: надобно говорить. Господь, я надѣюсь, еще пошлетъ мнѣ жизни хоть на малое время... Онъ справедливъ, и не терпитъ, чтобъ графъ нашъ остался навсегда во власти своихъ недруговъ... Онъ устроилъ такъ, что графу найдетъ освобожденіе нашъ молодой баринъ, когда будетъ къ тому пора...
"И Перро разсказалъ мнѣ, что вы теперь изволите знать, сударь. Перро говорилъ, однакожь, съ трудомъ и часто останавливаясь отъ слабости. Въ эти промежутки предсмертныхъ рѣчей бѣднаго Перро, я выходила, по его приказу, къ нашимъ здоровымъ, для того, чтобъ не было никакого подозрѣнія. Они повѣрили, что мнѣ ничего неизвѣстно ни о вашемъ батюшкѣ, ни о моемъ покойникѣ... Я посылала ихъ освѣдомляться о графѣ сначала въ Лувръ, потомъ ко всѣмъ тѣмъ, кто былъ хоть въ маломъ съ нимъ знакомствѣ. Г-жа де-Пуатье приказала сказать, что не видала его во весь день; а г-нъ де-Монморанси еще закричалъ, что де-скать его только безпокоятъ понапрасну, и что де-скать какъ ему знать, куда дѣвался графъ.
"Такимъ-образомъ, все было устроено по желанію Перро, и недоброхоты вашего батюшки могли подумать со всей справедливостью, что тайна ихъ неизвѣстна никому въ мірѣ, что ее на вѣки схоронили въ тюрьмѣ, съ графомъ, и въ могилѣ, съ его вѣрнымъ конюшимъ.
"Около полудня, мужу моему стало какъ-будто полегче. Онъ говорилъ почти безъ усилія. Я было-обрадовалась этому, но онъ сказалъ мнѣ съ горькой усмѣшкой:
"-- Ты радуешься понапрасну, Алоиза: мое теперешнее облегченіе происходитъ отъ-того, что у меня ужь начинается горячка... Но, слава Богу, я разсказалъ тебѣ все, что слѣдовало... Ты знаешь теперь тайну, которая, кромѣ меня, была извѣстна только Богу, да тремъ врагамъ нашего графа... И, я надѣюсь, ты не промолвишься о ней до того дня, когда можно будетъ открыть ее кому надобно. Ты слышала, какую клятву взялъ съ меня графъ: точно такой же клятвы требую я отъ тебя, Алоиза. Поклянись мнѣ, что страшной тайны, которую я ввѣрилъ тебѣ, не узнаетъ никто, покамѣстъ будутъ въ живыхъ недруги, сгубившіе нашего господина.
"Я исполнила приказъ Перро со слезами на глазахъ, и вотъ теперь, сударь, нарушила данную клятву, -- нарушила потому, что недруги вашего батюшки еще не въ могилѣ и еще могутъ погубить васъ. Но я преступила клятву невольно: иначе вы не преодолѣли бы своего отчаянія... И если вы теперь станете поступать осторожно, васъ и батюшку вашего спасетъ именно то, отъ-чего, въ противномъ случаѣ, должна выйдти вамъ гибель, -- значитъ, отъ моего разсказа вамъ не должно выйдти худа... А у меня все-таки тяжело на душѣ... Мнѣ все думается, что Господь и мой милый Перро не простятъ меня за клятвопреступленіе..."