-- Что сестра Бени не кто иная, какъ Діана де-Кастро? возразилъ Колиньи:-- и что вы страстно любите Діану де-Кастро?
-- Вы это знаете? вскричалъ пораженный удивленіемъ Габріэль.
-- Какъ же мнѣ этого не знать? отвѣчалъ адмиралъ: -- коннетабль развѣ мнѣ не дядя? А отъ него развѣ что-нибудь укроется при дворѣ? Развѣ мадамъ де-Пуатье не ухо короля? А г. Монморанси развѣ не сердце Діаны де-Пуатье? Но какъ все это, повидимому, касается значительныхъ выгодъ нашей фамиліи, то очень-естественно, что мнѣ тотчасъ же велѣно было стеречься и быть наготовѣ помогать видамъ моей благородной родни. Не прошло дня со времени вступленія моего въ Сен-Кентенъ на защиту крѣпости или на смерть, какъ получилъ я отъ дяди наказъ. Въ этомъ наказѣ не было ни извѣстій о движеніи непріятеля, ни военныхъ соображеній коннетабля, какихъ я ожидалъ. Совсѣмъ не то! Чрезъ тысячу опасностей провелъ онъ ко мнѣ вѣсть, что въ сен-кентенскомъ монастырѣ бенедиктинокъ скрывается, подъ чужимъ именемъ, Діана де-Кастро, дочь короля, и что я долженъ неусыпно наблюдать за каждымъ ея шагомъ. Потомъ -- вчера, одинъ фламандскій лазутчикъ, котораго г. Монморанси подкупилъ во время своего плѣна, потребовалъ свиданія со мной въ южномъ проходѣ крѣпости. Я думалъ, что онъ пришелъ отъ имени дяди уговаривать меня не терять духа и возстановить славу Монморанси, померкшую въ сен-лоранскомъ пораженіи, сказать мнѣ, что король не замедлитъ усилить подкрѣпленіе, приведенное вами, Габріэль, и что во всякомъ случаѣ я долженъ лучше умереть на проломѣ, нежели сдать Сен-Кентенъ. О, нѣтъ, нѣтъ! подкупленный лазутчикъ не принесъ такихъ доблестныхъ рѣчей, которыя могли бы одушевить и вдохнуть силу; нѣтъ, я грубо ошибся! Этому человѣку нужно было только передать мнѣ, что виконтъ д'Эксме, прибывшій наканунѣ въ городъ, какъ-будто съ желаніемъ битвы и смерти, любитъ Діану де-Кастро, невѣсту моего кузена Франциска Монморанси, и что сближеніе любовниковъ можетъ помѣшать важнымъ планамъ моего дяди. Но, къ-счастію, думаетъ мой дядя, я случился губернаторомъ Сен-Кентена и моя обязанность -- употребить всѣ силы и средства разлучить Діану де-Кастр о и Габріэля д'Эксме, ни подъ какимъ видомъ не давать имъ свидѣться, и такимъ образомъ содѣйствовать возвышенію и могуществу моей фамиліи.
Все это сказано было съ видимой горечью и грустью. Но Габріэль чувствовалъ только ударъ, нанесенный его сердечнымъ надеждамъ.
-- Итакъ, г. адмиралъ, сказалъ онъ съ подавленнымъ гнѣвомъ: -- это вы изволили предупредить настоятельницу бенедиктинокъ; вы, вѣрный внушеніямъ своего дяди, безъ-сомнѣнія, намѣрены отнять у меня всѣ пути, черезъ которые могъ бы я отъискать и увидѣть Діану?
-- Замолчите, молодой человѣкъ!.. вскричалъ адмиралъ съ выраженіемъ непреклонной гордости.-- Но я васъ прощаю, примолвилъ онъ кротко: -- васъ ослѣпляетъ страсть; вамъ еще не было времени узнать Гаспара Колиньи.
Въ звукахъ этихъ словъ было столько благородства и доброты, что подозрѣнія Габріэля исчезли; ему стало стыдно, что онъ допустилъ ихъ къ себѣ хотя на минуту.
-- Простите! сказалъ онъ, протягивая руку Гаспару.-- Какъ могло прійдти мнѣ въ голову, что вы мѣшаетесь въ подобныя интриги?.. Простите, адмиралъ, тысячу разъ, простите!
-- Хорошо, Габріэль, возразилъ Колиньи:-- я опять узнаю васъ, съ вашей юной, чистой душою. Да! не вмѣшаюсь я въ подобныя продѣлки: я презираю ихъ, презираю тѣхъ; которые ихъ затѣваютъ. Я вижу тутъ не славу, а стыдъ моей фамиліи, и не только не хочу пользоваться такими обстоятельствами, но краснѣю за нихъ. Если эти люди, которые устроиваютъ свое благоденствіе всѣми средствами, и честными и позорными, люди, которые для насыщенія своего честолюбія, своей жадности, не смотрятъ на горе и гибель себѣ подобныхъ, для достиженія своей низкой цѣли готовы шагнуть даже черезъ трупъ отечества, если эти люди мнѣ родня, то я считаю это казнью, которою Богъ хочетъ поразить мою гордость, напомнить мнѣ мое ничтожество; быть строгимъ къ самому-себѣ и справедливымъ къ другимъ -- для меня утѣшеніе, средство искупить проступки моихъ ближнихъ.
-- Да! сказалъ Габріэль:-- я знаю, что честность и добродѣтели первобытныхъ христіанъ ваши свойства, адмиралъ, и еще разъ прошу прощенія, что рѣшился заговорить съ вами, какъ съ однимъ изъ тѣхъ придворныхъ господъ, незнающихъ ни вѣры, ни закона, которыхъ я такъ научился презирать и ненавидѣть.