Главное отдѣленіе лазарета, къ которому въ эту минуту приблизились Габріэль и Арно, было возлѣ укрѣпленій, недалеко отъ Ильскаго-Предмѣстья, самаго опаснаго мѣста; слѣдовательно, гутъ всего нужнѣе было пособіе. Лазаретъ помѣщался въ огромномъ строеніи, которое до начала осады служило фуражнымъ магазиномъ, а потомъ, по необходимости, было отдано въ распоряженіе врачей. Теплота лѣтней ночи позволяла держать двери отворенными для освѣженія воздуха, и потому Габріэль съ первой ступеньки наружной галереи могъ уже, при свѣтѣ безпрестанно-горѣвшихъ лампъ, видѣть внутренность наполненной страдальцами залы.
Невыносимое было тамъ зрѣлище. Нѣсколько окровавленныхъ постелей стояли тамъ-и-сямъ; но этой роскошью пользовались только избранные. Большая часть несчастныхъ раненныхъ лежали на разостланныхъ по полу тюфякахъ, одѣялахъ, даже на соломѣ. То пронзительные, то жалобные вопли со всѣхъ сторонъ призывали врачей и ихъ помощниковъ, которые, не смотря на все усердіе, не могли поспѣть всюду. Они торопились дѣлать самыя, необходимыя перевязки, самыя нужныя отнятія членовъ, а прочіе должны были ждать. Лихорадочная дрожь или предсмертныя судороги корчили несчастныхъ мучениковъ; и если гдѣ-нибудь въ углу больной лежалъ молча и неподвижно, покрывавшая его съ головой простыня возвѣщала, что ему уже никогда не пошевельнуться и не простонать.
При видѣ этой болѣзненной, мрачной картины, самое непоколебимое, самое развращенное сердце потеряло бы и мужество свое и безчувственность. Арно Тиль не могъ не вздрогнуть, а Габріэль -- не поблѣднѣть.
Но вдругъ на этой внезапной блѣдности молодаго человѣка нарисовалась свѣтлая улыбка. Среди этого ада, въ которомъ было мукъ не меньше, чѣмъ въ дантовомъ, появилась кроткая Беатриче. Діана, или, лучше, сестра-Бен и, тихая, задумчивая, прошла между больными.
Никогда не казалась она очарованному Габріэлю прекраснѣе. Въ-самомъ-дѣлѣ, на придворныхъ праздникахъ золото, брильянты и бархатъ не были ей такъ къ-лицу, какъ въ этомъ уныломъ лазаретѣ простое платье и бѣлый клобукъ монахини. По этому правильному профилю, благородной поступи и утѣшительному взгляду, можно было принять ее за само Милосердіе, сошедшее въ мѣсто страданій. Мысль о христіанскомъ милосердіи не могла воплотиться въ лучшую форму, и трудно было представить себѣ что-нибудь трогательнѣе этой чудной красоты, наклоненной къ блѣдному, искаженному мученіемъ лицу; этой королевской дочери, протягивающей маленькую, робкую ручку къ безъименному умирающему солдату.
Габріэль невольно подумалъ о Діанѣ де-Пуатье, безъ-сомнѣнія предававшейся въ эту самую минуту беззаботному мотовству и безстыднымъ любовнымъ интригамъ, -- подумалъ и, пораженный страшнымъ контрастомъ между двумя Діанами, тутъ же рѣшилъ, что Богъ создалъ добродѣтельную дочь для искупленія грѣховъ матери.
Пока Габріэль, за которымъ, впрочемъ, не было порока мечтательности, предавался своимъ созерцаніямъ и сравненіямъ, не замѣчая, что время идетъ, внутри лазарета мало-по-малу распространилась тишина. Часъ уже былъ довольно-поздній, врачи кончили свои обязанности, движеніе и шумъ прекратились. Раненнымъ предписывалось молчаніе и спокойствіе, и усыпительное питье помогало этому предписанію. Слышались еще мѣстами жалобные стоны, но не было уже недавнихъ, раздирающихъ душу криковъ. Чрезъ полчаса все успокоилось, если только можетъ успокоиваться страданіе.
Діана обращалась къ больнымъ съ послѣдними утѣшительными словами, и удачнѣе врачей внушала имъ спокойствіе и терпѣніе. Всѣ повиновались ея кротко-повелительному голосу. Удостовѣрившись, что для каждаго больнаго выполнено докторское предписаніе и что въ эту минуту въ ней уже тутъ надобности нѣтъ, Діана глубоко вздохнула, какъ-бы желая облегчить стѣсненную грудь, и подошла къ наружной галереѣ, вѣроятно, чтобъ вдохнуть свѣжаго вечерпяго воздуха и успокоиться отъ скорбей и мукъ человѣческихъ, глядя на Божіи звѣзды.
Она оперлась на каменную балюстраду и устремленный на небо взоръ ея не замѣтилъ, что внизу, шагахъ въ десяти, стоялъ Габріэль, объятый восторгомъ, какъ передъ небеснымъ видѣніемъ.
Довольно-рѣзкое движеніе Мартэна-Герра, который, казалось, не раздѣлялъ восторга Габріэля, воротило нашего влюбленнаго на землю.