-- Вы, г. д'Эксме! это точно вы? что вы хотите сказать мнѣ здѣсь и въ эту пору? Если, какъ говорили мнѣ, у васъ есть для меня извѣстія отъ моего отца-короля, то вы очень-долго медлили и, наконецъ, дурно выбрали и мѣсто и время. Въ противномъ случаѣ, вы знаете, мнѣ нечего отъ васъ слышать, и я не хочу васъ слышать. Что же, г. д'Эксме? Вы не отвѣчаете? Или вы не поняли меня? Вы молчите? Что значитъ это молчаніе, Габріэль!
-- Габріэль! Наконецъ-то! вскричалъ виконтъ.-- Я не отвѣчалъ, Діана, потому-что ваши холодныя слова оледенили меня, у меня не достало силъ заговорить съ вами тѣмъ же тономъ, какимъ вы говорили, называть васъ мадамъ де-Кастро. Довольно ужь и того, что я вамъ говорю: "вы!"
-- Не зовите меня ни мадамъ де-Кастро, ни Діаной. Мадамъ де-Кастро не существуетъ больше. Передъ вами сестра Бени. Зовите меня сестрой, а я васъ буду звать братомъ!
-- Какъ! Что это? вскричалъ Габріэль, отступая съ ужасомъ.-- Мнѣ называть васъ сестрой! зачѣмъ хотите вы, Боже мой! чтобъ я называлъ васъ сестрой?
-- Но меня теперь всѣ такъ зовутъ, возразила Діана.-- Развѣ это имя такъ ужасно?
-- О! да, да, ужасно! Или... нѣтъ! простите меня, я безумный. Это сладкое, очаровательное названіе; я привыкну къ нему, Діана, я привыкну къ нему... сестра моя.
-- Видите, примолвила Діана съ горькой улыбкой.-- Вѣдь это настоящее христіанское названіе, которое всего больше прилично мнѣ; потому-что хоть я еще не произнесла обѣта, но уже монахиня въ душѣ и скоро надѣюсь быть монахиней въ дѣйствительности, какъ-только получу позволеніе короля. Не привезли ли вы мнѣ этого позволенія, братъ мой?
-- О! произнесъ Габріэль съ горестью и упрекомъ.
-- Боже мой! возразила Діана: -- увѣряю васъ, что въ этихъ словахъ нѣтъ ничего горькаго. Съ нѣкотораго времени я столько страдала среди людей, что мнѣ очень-естественно искать убѣжища у Бога. Не досада заставляетъ меня такъ дѣйствовать и говорить, а скорбь.
Въ-самомъ-дѣлѣ, въ выраженіи, съ которымъ говорила Діана, не было ничего, кромѣ скорби и грусти. А въ душѣ ея съ этой грустью сливалась невольная радость, отъ которой она не могла удержаться при видѣ Габріэля, Габріэля, котораго она когда-то считала погибшимъ для ея любви, для здѣшняго міра, и котораго теперь снова видитъ энергическимъ, мужественнымъ, можетъ-быть, нѣжнымъ.