Въ движеніи и взорѣ Габріэля было столько угрозы, столько спокойствія и силы выражалось во взорѣ и движеніяхъ хирурга, и наконецъ лицо и воля дворянина заключали въ себѣ въ эту грубую эпоху столько волшебства, что часовые покорно разступились и опустили оружіе не столько передъ шпагою, сколько передъ именемъ виконта д'Эксме.
-- Пропустите ихъ! закричалъ въ толпѣ чей-то голосъ: -- они похожи на божьихъ посланниковъ, избранныхъ для спасенія герцога Гиза.
Габріэль и Амброазъ Паре дошли безъ всякихъ препятствіи до дверей гауптвахты. Въ узкой прихожей, находившейся передъ большою залой, былъ еще съ тремя или четырьмя солдатами поручикъ наружнаго отряда. Но викотъ д'Эксме, не останавливаясь, сказалъ офицеру съ краткостью, не требовавшею возраженій:
-- Я веду новаго хирурга.
Поручикъ поклонился и пропустилъ ихъ не говоря ни слова.
Габріэль и Паре вошли въ залу.
Вниманіе всѣхъ было съ такимъ живымъ ужасомъ отвлечено отъ окружающаго, что никто не замѣтилъ вошедшихъ.
Зрѣлище, которое представилось имъ, дѣйствительно было ужасно и раздирало сердце.
Посерединѣ залы, на походной постели, лежалъ герцогъ Гизъ неподвижно, безъ памяти, утопая въ крови. Рана проходила поперегъ всего лица; желѣзо копья попало въ щеку, ниже праваго глаза, прошло до затылка и сломанный осколокъ выходилъ подъ лѣвымъ ухомъ на полфута изъ раздробленной головы. Ужасно было видѣть эту рану.
Вокругъ постели умирающаго стояло десять или двѣнадцать медиковъ и хирурговъ въ совершенномъ отчаяніи. Ни одинъ изъ нихъ не дѣйствовалъ; они только смотрѣли и говорили.