Она улыбнулась, потому-что очень любила ту дѣвушку, которая теперь превратилась въ такую прекрасную даму; она вздохнула, потому-что поняла всю силу скорби Габріэля.
И Діана поняла взглядъ Алоизы, взглядъ и печальный и радостный, и тутъ же примолвила, слегка покраснѣвъ:
-- Я, кормилица, пришла говорить не о себѣ.
-- Такъ о немъ? спросила Алоиза.
-- О комъ же, какъ не о немъ? Тебѣ я могу открыть все. Какое несчастіе, что я его не застала! Я пришла утѣшить его, да и себя также. Каковъ онъ? очень-мраченъ и грустенъ, не правда ли? Зачѣмъ онъ ни разу не пришелъ ко мнѣ въ Лувръ? Что говоритъ онъ? Что дѣлаетъ? Говори! говори же, мамушка.
-- А! сударыня! возразила Алоиза:-- вы угадали: онъ точно задумчивъ и грустенъ. Представьте себѣ...
Діана перебила кормилицу.
-- Постой, добрая Алоиза, у меня есть къ тебѣ просьба; видишь ли, я готова до завтра оставаться здѣсь и слушать тебя безъ устали, не замѣчая, какъ летитъ время. Но мнѣ надо воротиться въ Лувръ прежде, чѣмъ замѣтятъ мое отсутствіе. И потому, обѣщай мнѣ: какъ только минетъ часъ съ-тѣхъ-поръ, какъ я здѣсь -- прійдетъ ли онъ или не прійдетъ -- скажи, что пора; прогони меня?
-- Но, сударыня, отвѣчала Алоиза:-- я также могу не замѣтить, какъ пройдетъ часъ; я не больше устану разсказывать, чѣмъ вы слушать!
-- Какъ же намъ это сдѣлать? спросила Діана.