-- Да, я бы, можетъ-быть, не должна была говорить такимъ образомъ, продолжала Марія Стюартъ:-- но тѣмъ хуже! Я говорю, что чувствую и думаю. Сердце у меня никогда не заставитъ молчать языкъ. Просторъ нуженъ моимъ движеніямъ и впечатлѣніямъ. Мой инстинктъ -- вотъ вся моя политика. А онъ вопіетъ во мнѣ, что господинъ д'Эксме не хладнокровно задумалъ и не преднамѣренно совершилъ такое преступленіе, что онъ былъ только слѣпымъ орудіемъ рока, что онъ считаетъ себя выше всякихъ противныхъ предположеніи, и что онъ пренебрегаетъ оправданіемъ. Инстинктъ говоритъ это во мнѣ, и я говорю это во всеуслышаніе. Да и почему же не говорить?
Король съ любовью и радостію смотрѣлъ, какъ супруга его краснорѣчиво и увлекательно говорила, отъ-чего становилась въ двадцать разъ прекраснѣе, чѣмъ обыкновенно.
Что касается до Габріэля, онъ вскричалъ глубокимъ и растроганнымъ голосомъ:
-- О! благодарю васъ, королева, благодарю васъ! И вы хорошо дѣлаете! Не для меня, но для себя -- хорошо вы дѣлаете, что такъ поступаете.
-- А вѣдь я это знаю! подхватила Марія самымъ граціознымъ голосомъ, какой только можно вообразить себѣ.
-- Кончимъ ли мы наконецъ съ этимъ ребячествомъ? вскричала раздраженная Катерина.
-- Нѣтъ, сударыня, сказала Марія Стюартъ съ уязвленнымъ самолюбіемъ молодой женщины и королевы: -- нѣтъ! если вы уже кончили съ этими ребячествами -- мы, которые, слава Богу, молоды -- мы только начинаемъ. Не такъ ли, мой милый государь? прибавила она, граціозно оборотись къ своему молодому супругу.
Король не отвѣчалъ, но задѣлъ губами концы розовыхъ пальцевъ, протянутыхъ ему Маріею.
Гнѣвъ Катерины, сдерживаемый до-сихъ-поръ, наконецъ разразился. Она еще не успѣла привыкнуть съ сыномъ, почти ребенкомъ, обходиться какъ съ королемъ; къ-тому жь, она разсчитывала на подпору герцога Гиза, который до-сихъ-поръ еще не высказывался, и за которымъ она не знала, что онъ преданный покровитель и, такъ-сказать, нѣмой сообщникъ графа Монгомери. И потому она осмѣлилась открыто разгнѣваться.
-- А! такъ вотъ какъ! сказала она при послѣднихъ, нѣсколько насмѣшливыхъ словахъ Маріи.-- Я требую правосудія, а надо мной насмѣхаются! Я требую со всею умѣренностію, чтобъ убійца Генриха II былъ по-крайней-мѣрѣ допрошенъ, и когда онъ отказывается отъ оправданій, его молчаніе одобряютъ, его превозносятъ! Хорошо же! если ужь дѣло пошло на то, прочь робкія полуслова и полумѣры! Я во всеуслышаніе объявляю себя обвинительницей графа Монгомери! Не-уже-ли король откажетъ въ правосудіи своей матери потому только, что она мать ему?.. Услышимъ конетабля, услышимъ, если нужно будетъ, госпожу де-Пуатье! Истина выйдетъ наружу; и если въ этомъ дѣлѣ замѣшаны государственныя тайны, у насъ будутъ тайныя судилища, тайное осужденіе. Но за то смерть короля, измѣннически умерщвленнаго въ глазахъ всего его народа, будетъ отомщена по-крайней-мѣрѣ.