Въ это время актуаріусъ медленно прочелъ:
-- Мишель-Жанъ-Луи, баронъ де-Кастельно Шалюсъ, обвиненный въ ереси, въ оскорбленіи величества и покушеніи на жизнь королевской особы.
-- Судьи мои сами засвидѣтельствуютъ, что обвиненіе несправедливо, сказалъ Кастельпо: -- по-крайней-мѣрѣ, я не оскорбилъ королевскаго величества, если всѣми силами хотѣлъ воспротивиться тиранніи Гизовъ. Если мой поступокъ принимаютъ за оскорбленіе величества, такъ надобно бы было объявить Гизовъ королями. Можетъ-быть, и дойдутъ до этого; но объ этомъ подумаютъ тѣ, которые переживутъ меня.
И, обращаясь къ палачу, Кастельно сказалъ твердымъ голосомъ:
-- Исполняй свою обязанность.
Но палачъ, замѣтивъ волненіе на трибунахъ, сталъ поправлять сѣкиру, желая выиграть время.
-- Эта сѣкира притупилась, господинъ баронъ, сказалъ онъ тихо:-- а вы достойны умереть, по-крайней-мѣрѣ, отъ одного удара... и кто знаетъ, можетъ-быть... еще минута... Мнѣ кажется, что тамъ происходитъ что-то доброе, полезное для васъ...
Весь народъ снова вскричалъ:
-- Милосердіе! милосердіе!..
Габріэль въ эту торжественную минуту позабылъ всякую осторожность, и осмѣлился вскричать Маріи Стуартъ: