Однажды вечеромъ, это было 24 февраля, оба ребенка, изъ коихъ дѣвочкѣ было два года, а мальчику семь лѣтъ, играли на порогѣ двери тѣмъ ножемъ, которымъ былъ убитъ ихъ дѣдъ. Мать недавно зарѣзала курицу, и мальчикъ видѣлъ это съ сладострастнымъ вожделѣніемъ крови, столь свойственнымъ юности, у которой оно не изглажено воспитаніемъ. "Поди сюда, сказалъ онъ сестрѣ, станемъ играть вмѣстѣ; я буду кухарка, а ты курица".
Ребенокъ взялъ проклятый ножъ и вывелъ свою сестру за двери гостинницы; черезъ пять минутъ мать услышала крикъ и прибѣжала на него: маленькая дѣвочка плавала въ своей крови; братъ перерѣзалъ ей горло. Тогда Кунцъ проклялъ своего сына, какъ нѣкогда самъ былъ проклятъ своимъ отцомъ.
Ребенокъ скрылся. Никто не зналъ, что съ нимъ сдѣлалось.
Съ этого дня все пошло хуже и хуже для обитателей хижины. Рыба умирала въ озерѣ, посѣвы перестали всходить, снѣгъ, который обыкновенно таялъ при большихъ лѣтнихъ жарахъ, покрывалъ землю, словно гробовымъ саваномъ; путешественники, питавшіе бѣдную гостинницу, дѣлались часъ отъ часу рѣже, потому что дороги становились все труднѣе. Кунцъ принужденъ былъ продать послѣднее добро, какое у него оставалось, свою маленькую хижинку, нанялъ въ ней себѣ пріютъ у того, кому ее продалъ, и жилъ нѣсколько лѣтъ на вырученныя за нее деньги; потомъ увидѣлъ себя столь бѣднымъ, что не могъ платить болѣе за наемъ этихъ жалкихъ досокъ, въ кои медленно врывались вѣтеръ и снѣгъ, какъ будто достигнуть главы отцеубійцы.
Однажды вечеромъ, это было 24 февраля, Кунцъ возвратился домой изъ Люеха, куда пошелъ еще съ утра, чтобъ вымолить отсрочку платежа у владѣльца прежней своей хижины, немилосердно его преслѣдовавшаго. Сей послѣдній отослалъ его къ судьѣ, судья присудилъ ему заплатить долгъ въ двадцать четыре часа. Кунцъ заходилъ къ своимъ богатымъ пріятелямъ; онъ просилъ, умолялъ, заклиналъ ихъ именемъ всего священнаго для нихъ въ мірѣ, спасти человѣка отъ отчаянія. Ни одинъ изъ нихъ не протянулъ ему руки. Онъ встрѣтилъ на дорогѣ нищаго, которой раздѣлилъ съ нимъ свой хлѣбъ. Этотъ хлѣбъ принесъ онъ своей женѣ, бросилъ на столъ, и сказалъ ей: "Съѣшь, жена, весь этотъ хлѣбъ; я ужъ пообѣдалъ тамъ въ долинѣ".
Между тѣмъ поднялся ужасный ураганъ, вѣтеръ ревѣлъ вокругъ дома, какъ волкъ, рыщущій вкругъ стала; снѣгъ падалъ ужасными хлопьями, словно вся атмосфера хотѣла сгуститься до непроницаемости; вороны и совы, птицы смерти, коихъ веселитъ разрушеніе, играли среди раздора стихій, какъ демоны бури, и привлекаемыя свѣтомъ лампы, били своими тяжелыми крыльями въ окончины хижины, гдѣ находились двое супруговъ, кои, сидя другъ противъ друга, едва осмѣливались смотрѣть одинъ на другого, а если и взглядывали но временамъ, то тутъ же отвращали свои взоры, устрашаемые мыслями, кои взаимно читали на своихъ лицахъ.
Въ эту минуту постучался путешественникъ. Оба супруга вздрогнули.
Путешественникъ постучался въ другой разъ. Труда пошла отворить ему.
Это былъ прекрасный молодой человѣкъ отъ двадцати до двадцати четырехъ лѣтъ, въ охотничьемъ камзолѣ, съ охотничьей сумкою и ножемъ на боку, съ серебрянымъ поясомъ вокругъ стана и съ двумя пистолетами за этимъ поясомъ; въ одной рукѣ держалъ онъ фонарь, готовый погаснуть, въ другой длинную окованную желѣзомъ палку.
Примѣтивъ этотъ поясъ, Кунцъ и Труда обмѣнялись взглядомъ, быстрымъ какъ молнія.