"Понимаю!" сказалъ я про себя. "Вернеръ не хотѣлъ"...

-- Объяснимся, сударь, сказалъ мнѣ Ганцъ.

"Я очень радъ, что вы предупредили мое желаніе: я бы не посмѣлъ просить васъ о подробностяхъ тѣхъ произшествій, которыя имѣютъ такое близкое къ вамъ отношеніе, а вы теперь сами хотите мнѣ сообщить ихъ... не правда ли?"

-- Да, я хочу вамъ сказать то, что уже говорилъ двадцать разъ, сто разъ, тысячу разъ; я хочу вамъ сказать, что въ продолженіи цѣлыхъ пятнадцати лѣтъ превращаетъ жизнь, для меня и жены, т.-е. для моей жены, въ сущій адъ, и что заставитъ меня когда нибудь рѣшиться на что-нибудь недоброе.

"А! вѣрно, угрызенія!" сказалъ я въ полголоса.

-- Потому что, продолжалъ онъ, такія преслѣдованія истощили бы терпѣніе самого Кальвина. Здѣсь нѣтъ, сударь, и не было никогда ни 24 февраля, ни Кунца, ни убійцъ; эта гостинница также безопасна для путешественниковъ, какъ нѣдра матери для младенца. И онъ зналъ это лучше всякаго, тотъ разбойникъ, который былъ причиною всего этого, потому что провелъ здѣсь пятнадцать дней.

"Кунцъ?"

-- Э, Боже мой, Кунцъ? Говорю вамъ, что никогда не было, на двадцать лье въ окружности человѣка, который бы носилъ имя Кунца, а тотъ бездѣльникъ, котораго называютъ Вернеромъ.

"Какъ! Поэтъ?"

-- Да, сударь, поэтъ, ибо такъ всѣ называютъ его. Ну, вотъ, сударь, этотъ проклятый поэтъ пришелъ однажды къ моему отцу. Гораздо бы лучше было для спокойствія его на томъ, а для нашего въ здѣшнемъ свѣтѣ, еслибъ онъ сломилъ себѣ шею, карабкаясь на скалу, съ которой вы только что сошли. Изволите видѣть, вотъ онъ однажды пришелъ; это было въ 1813 году, я помню это, какъ теперь: видъ честный и благородный; не было слѣду ни въ чемъ подозрѣвать его. Когда онъ попросилъ позволенія у моего бѣднаго отца остаться у насъ дней на восемь или на десять, батюшка не сдѣлалъ ему никакого возраженія. а только сказалъ ему: "Вамъ будетъ у насъ не очень хорошо. Я могу вамъ дать только эту каморку". Мошенникъ, уже обдумавши свой замыселъ, отвѣчалъ: очень хорошо! Мы отдали ему эту каморку, возлѣ которой вы теперь стоите Однакожъ, мы повели кое-что на умѣ, когда онъ съ первой ночи началъ говорить громко самъ съ собой, какъ сумасшедшій. Я подумалъ, что онъ боленъ, и всталъ, чтобы посмотрѣть на него сквозь замочную щелочку; было чего испугаться: онъ былъ блѣденъ, волосы его стояли горой, а глаза то останавливались неподвижно, то бродили ужасно вокругъ себя; иногда дѣлался онъ весь неподвижнымъ, какъ статуя, потомъ начиналъ размахивать руками, словно бѣшеный, послѣ чего принимался писать, писать... такимъ куринымъ почеркомъ... а это, изволите видѣть, всегда дурной признакъ... это продолжалось пятнадцать дней или лучше пятнадцать ночей, потому что днемъ онъ все прохаживался вокругъ дома. Я самъ провожалъ его. Наконецъ, по прошествіи пятнадцати дней, онъ сказалъ намъ: "Ну, добрые люди, я кончилъ; благодарю васъ.-- Не на чѣмъ, отвѣчалъ батюшка, вѣдь я, кажется, не помогалъ вамъ.-- "Больше чѣмъ вы думаете!" отвѣчалъ онъ.-- Тогда онъ расплатился съ нами, и, надо сказать правду, очень хорошо расплатился, послѣ чего уѣхалъ.