Годъ протелъ спокойно, и мы ничето объ немъ не слышали. Однажды утромъ, помнится, это было 1815 года, ко мнѣ вошли двое путешественниковъ и внимательно осмотрѣли внутренность моей гостинницы.-- Смотри, сказалъ одинъ изъ нихъ, вотъ и коса!-- Смотри, сказалъ другой, вотъ и ножъ.-- Это была прекрасная, совершенно новая коса, которую я только что купилъ въ Кандерстегѣ, и старый кухонный ножъ, который только на то и годился, чтобъ колоть сахаръ, и висѣлъ на гвоздѣ подлѣ двери этой каморки... Мы съ батюшкой смотрѣли на нихъ съ удивленіемъ; тогда одинъ изъ нихъ подошелъ ко мнѣ и сказалъ: "Вѣдь здѣсь, дружечекъ, произсходило, 24 февраля, это ужасное убійство?" Мы съ батюшкою стояли, какъ шальные.-- Какое убійство? сказалъ я.-- "Убійство, учиненное Кунцомъ надъ своимъ сыномъ".-- Тогда я отвѣчалъ то же самое, что и вамъ теперь.
"Знаете ли вы г. Вернера?" продолжалъ путешественникъ.
-- Да, сударь; это честный и благородный человѣкъ; назадъ тому два года онъ провелъ здѣсь пятнадцать дней, сколько я помню; за нимъ былъ одинъ недостатокъ, а именно тотъ, что онъ писалъ и говорилъ по цѣлымъ ночамъ, вмѣсто того чтобъ спать.
"Ну такъ вотъ, другъ мой, что онъ написалъ въ вашей гостинницѣ и на счетъ вашей гостинницы".
-- Тогда онъ подалъ намъ негодную книжонку, въ заглавіи которой стояло: Двадцать четвертое февраля. До сихъ поръ не было ничего худаго; 24 февраля было для меня такимъ же днемъ, какъ и всѣ прочіе, и я ничего на то не сказалъ; но лишь только я прочелъ страницъ тринадцать, какъ книга выпала у меня изъ рукъ. Это была ложь, сущая ложь, и все на нашу бѣдную гостинницу, и все для того, чтобы разорить несчастныхъ трактирщиковъ. Если мы слишкомъ дорого взяли съ него за постой, то онъ могъ бы сказать намъ объ этомъ, не правда ли? Вѣдь мы не турки, и не стали бы приступать къ нему съ можемъ къ горлу. Но нѣтъ, онъ не сказалъ ничего, онъ расплатился, онъ даже далъ намъ на водку, и потомъ, этакой лукавецъ, написалъ, что нашъ домъ... о! это приводитъ меня въ трепетъ, это неблагородно, это безчестно! Зато, приди-ка еще сюда какой нибудь поэтъ, попадись-ка въ руки ко мнѣ... онъ поплатится мнѣ за своего собрата!
"Какъ! неужели совсѣмъ ничего не было, о чемъ говоритъ Вернеръ?"
-- Совершенно ничего, то есть, ни крошечки.
Мой хозяинъ топнулъ притомъ ногою.
"Въ такомъ случаѣ, я очень понимаю, что вопросы, которые вамъ объ этомъ дѣлались, должны быть для васъ чрезвычайно скучны".
-- Скучны, сударь, скучны! Скажите... (онъ схватился за волосы обѣими своими руками)... скажите... видите ли, нѣтъ словъ! Дѣло дошло до того, что къ намъ не входитъ теперь ни одной живой души, которая бы не повторяла ту же да ту же пѣснь. Пока коса и ножъ были здѣсь, то всѣ кричали: вотъ коса и ножъ. Однажды батюшка снялъ ихъ, потому что наскучило ужъ слышать одно и то же. Тогда запѣли другую пѣсню.-- А! а! говорили путешественники, они припрятали косу-то съ ножемъ; но вотъ еще каморка.-- Да.-- Да, клянусь честью, это правда. -- Ахъ, сударь, это было истинное мученіе! Они сократили этимъ жизнь моего отца болѣе чѣмъ десятью годами. Слышать такія вещи объ домѣ, въ которомъ родился, слышать это ото всѣхъ, каждый Божій день, и еще не по одному разу -- этого нельзя выдержать; я бы продалъ свой домишко за сто экю. Да, я не отрекаюсь отъ этого. Не хотите ли вы купить у меня его за сто экю? Я вамъ продамъ его и со всѣмъ движимымъ, уйду изъ него, и не буду больше слышать ни о Вернерѣ, ни о Кунцѣ, ни о косѣ, ни объ ножѣ, ни о 24 февраля, ни о всемъ подобномъ.