-- Дитя мое, -- быстро прервала старуха, -- не говори об этом, эти банальности только мешают слабым душам прочно строить свое будущее. Меня тоже выдали замуж, когда моя мать лежала при смерти, и я не стала от этого несчастной.
-- Опять вы говорите о смерти, сударыня! -- заметил Вильфор.
-- Опять? Все время!.. Говорю вам, что я скоро умру, слышите! Но раньше я хочу видеть моего зятя; я хочу потребовать от него, чтобы он сделал мою внучку счастливой; я хочу прочитать в его глазах, исполнит ли он мое требование; словом, я хочу его знать, да, -- продолжала старуха, и лицо ее стало страшным, -- я приду к нему из глубины могилы, если он будет не тем, чем должен быть, не тем, чем ему надо быть.
-- Сударыня, -- возразил Вильфор, -- вы должны гнать от себя эти мысли, это почти безумие. Мертвые спят в своих могилах и не встают никогда.
-- Да, да, бабушка, успокойтесь! -- сказала Валентина.
-- А я говорю вам, сударь, что все это не так, как вы думаете. Эту ночь я провела ужасно. Я сама себя видела спящей, как будто душа моя уже отлетела от меня; я старалась открыть глаза, но они сами закрывались; и вот -- я знаю, вам это покажется невозможным, особенно вам, сударь, -- но, лежа с закрытыми глазами, я увидела, как в эту комнату из угла, где находится дверь в уборную госпожи де Вильфор, тихо вошла белая фигура.
Валентина вскрикнула.
-- У вас был жар, сударыня, -- сказал Вильфор.
-- Можете не верить, но я знаю, что говорю; я видела белую фигуру; и словно господь опасался, что я не поверю одному зрению, я услышала, как стукнул мой стакан, да, да, вот этот самый, на столике.
-- Это вам приснилось, бабушка.