Валентина вздрогнула и с испугом посмотрела на Морреля. Мысль поступить наперекор отцу, бабушке -- словом, всей семье -- ей и в голову не приходила.
-- Что вы хотите сказать, Максимилиан? -- спросила она. -- Что вы называете борьбой? Назовите это лучше кощунством! Чтобы я нарушила приказание отца, волю умирающей бабушки? Но это невозможно!
Моррель вздрогнул.
-- У вас слишком благородное сердце, чтобы не понять меня, и вы так хорошо понимаете, милый Максимилиан, что вы молчите. Мне бороться! Боже меня упаси! Нет, нет. Мне нужны все мои силы, чтобы бороться с собой и упиваться слезами, как вы говорите. Но огорчать отца, омрачить последние минуты бабушки -- никогда!
-- Вы совершенно правы, -- бесстрастно сказал Моррель.
-- Как вы это говорите, боже мой! -- воскликнула оскорбленная Валентина.
-- Говорю, как человек, который восхищается вами, мадемуазель, -- возразил Максимилиан.
-- Мадемуазель! -- воскликнула Валентина. -- Мадемуазель! Какой же вы эгоист! Вы видите, что я в отчаянии, и делаете вид, что не понимаете меня.
-- Вы ошибаетесь, напротив, я вас прекрасно понимаю. Вы не хотите противоречить господину де Вильфору, не хотите ослушаться маркизы, и завтра вы подпишете брачный договор, который свяжет вас с вашим мужем.
-- Но разве я могу поступить иначе?