И он так швырнул свою фуражку, что она, не попав на стул, упала на пол и покатилась по комнате.
-- Ну, ну, малыш, не сердись! -- сказал Кадрусс. -- Видишь, как я о тебе забочусь, вон какой завтрак я тебе приготовил; все твои любимые кушанья, черт тебя возьми!
Андреа действительно почувствовал запах стряпни, грубые ароматы которой были не лишены прелести для голодного желудка; это была та смесь свежего жира и чесноку, которой отличается простая провансальская кухня; пахло и жареной рыбой, а надо всем стоял пряный дух мускатного ореха и гвоздики. Все это исходило из двух глубоких блюд, поставленных на конфорки и покрытых крышками, и из кастрюли, шипевшей в духовке чугунной печки.
Кроме того, в соседней комнате Андреа увидел опрятный стол, на котором красовались два прибора, две бутылки вина, запечатанные одна -- зеленым, другая -- желтым сургучом, графинчик водки и нарезанные фрукты, искусно разложенные поверх капустного листа на фаянсовой тарелке.
-- Ну, что скажешь, малыш? -- спросил Кадрусс. -- Недурно пахнет? Ты же знаешь, я был хороший повар: помнишь, как вы все пальчики облизывали? И ты первый, ты больше всех полакомился моими соусами и, помнится, не брезговал ими.
И Кадрусс принялся чистить лук.
-- Да ладно, ладно, -- с досадой сказал Андреа, -- если ты только ради завтрака побеспокоил меня, так пошел к черту!
-- Сын мой, -- наставительно сказал Кадрусс, -- за едой люди беседуют; и потом, неблагодарная душа, разве ты не рад повидаться со старым другом? У меня так прямо слезы текут.
Кадрусс в самом деле плакал; трудно было только решить, что подействовало на слезную железу бывшего трактирщика, радость или лук.
-- Молчал бы лучше, лицемер! -- сказал Андреа. -- Будто ты меня любишь?