-- Да, представь, люблю, -- сказал Кадрусс, -- это моя слабость, но тут уж ничего не поделаешь.
-- Что не мешает тебе вызвать меня, чтобы сообщить какую-нибудь гадость.
-- Брось! -- сказал Кадрусс, вытирая о передник свой большой кухонный нож. -- Если бы я не любил тебя, разве я согласился бы вести ту несчастную жизнь, на которую ты меня обрек? Ты посмотри: на тебе ливрея твоего слуги, стало быть, у тебя есть слуга; у меня нет слуг, и я принужден собственноручно чистить овощи; ты брезгаешь моей стряпней, потому что обедаешь за табльдотом в гостинице Принцев или в Кафе-де-Пари. А ведь я тоже мог бы иметь слугу и коляску, я тоже мог бы обедать, где вздумается; а почему я лишаю себя всего этого? Чтобы не огорчать моего маленького Бенедетто. Признай по крайней мере, что я прав.
И недвусмысленный взгляд Кадрусса подкрепил эти слова.
-- Ладно, -- сказал Андреа, -- допустим, что ты меня любишь. Но зачем тебе понадобилось, чтобы я пришел завтракать?
-- Да чтобы видеть тебя, малыш.
-- Чтобы видеть меня, а зачем? Ведь мы с тобой обо всем уже условились.
-- Эй, милый друг, -- сказал Кадрусс, -- разве бывают завещания без приписок? Но прежде всего давай позавтракаем. Садись, и начнем с сардинок и свежего масла, которое я в твою честь положил на виноградные листья, злючка ты этакий. Но я вижу, ты рассматриваешь мою комнату, мои соломенные стулья, грошовые картинки на стенах. Что прикажешь, здесь не гостиница Принцев!
-- Вот ты уже жалуешься, ты недоволен, а сам ведь мечтал о том, чтобы жить, как булочник на покое.
Кадрусс вздохнул.