Валентина приподнялась на постели; и, прикрывая грудь, бледнее снега, вышитой сорочкой, еще влажной от холодного пота лихорадки, спросила:
-- Вы видели?
-- Да, -- повторил граф.
-- Это ужасно, сударь; вы хотите заставить меня поверить в какие-то адские измышления. Как, в доме моего отца, в моей комнате, на ложе страданий, меня продолжают убивать? Уйдите, сударь, вы смущаете мою совесть, вы клевещете на божественное милосердие, это немыслимо, этого быть не может!
-- Разве вы первая, кого разит эта рука, Валентина? Разве вы не видели, как погибли маркиз де Сен-Меран, маркиза де Сен-Меран, Барруа? Разве не погиб бы и господин Нуартье, если бы то лекарство, которым его пользуют уже три года, не предохраняло его, побеждая яд привычкой к яду?
-- Боже мой, -- сказала Валентина, -- так вот почему дедушка последнее время требует, чтобы я пила все то, что он пьет?
-- И у этих напитков горький вкус, как у сушеной апельсиновой корки?
-- Да, да!
-- Теперь мне все понятно! -- сказал Монте-Кристо. -- Он знает, что здесь отравляют, и, может быть, даже знает кто. Он начал вас приучать -- вас, свое любимое дитя, -- к убийственному снадобью, и действие этого снадобья было ослаблено. Вот почему вы еще живы, -- чего я никак не мог себе объяснить, -- после того как четыре дня тому назад вас отравили ядом, который обычно беспощаден.
-- Но кто же убийца, кто отравитель?