И все же один звук господствовал над всем: то было хриплое, страшное дыхание Нуартье. Казалось, при каждом вдохе рвались жизненные пружины в его груди.
Наконец Вильфор, владевший собой лучше других и как бы уступивший на время свое место Максимилиану, решился заговорить.
-- Сударь, -- сказал он, -- вы говорите, что вы любили Валентину, что вы были ее женихом. Я не знал об этой любви, о вашем сговоре; и все же я, ее отец, прощаю вам это; ибо, я вижу, ваше горе велико и неподдельно.
Ведь и мое горе слишком велико, чтобы в душе у меня оставалось место для гнева.
Но вы видите, ангел, который сулил вам счастье, покинул землю; ей не нужно больше земного поклонения, ныне она предстала перед творцом: проститесь же с ее бренными останками, коснитесь в последний раз руки, которую вы ждали, и расстаньтесь с ней навсегда. Валентине нужен теперь только священник, который ее благословит.
-- Вы ошибаетесь, сударь, -- воскликнул Моррель, подымаясь на одно колено, и его сердце пронзила такая боль, какой он никогда еще не испытывал, -- вы ошибаетесь. Валентина умерла, но она умерла такой смертью, что нуждается не только в священнике, но и в мстителе! Посылайте за священником, господин де Вильфор, а мстителем буду я!
-- Что вы хотите сказать, сударь! -- пробормотал Вильфор. Полубезумный выкрик Морреля заставил его содрогнуться.
-- Я хочу сказать, что в вас -- два человека, сударь! -- продолжал Моррель. -- Отец довольно плакал -- пусть выступит королевский прокурор.
Глаза Нуартье сверкнули; д'Авриньи подошел поближе.
-- Я знаю, что говорю, сударь, -- продолжал Моррель, читая по лицам присутствующих их чувства, -- и вы знаете не хуже моего, то, что я скажу: Валентину убили!