-- Не верьте внешним признакам, умоляю вас, -- прошептала она.
-- Неужели вы так малодушны? -- воскликнул с презрением Вильфор. -- Правда, я всегда замечал, что отравители малодушны. Ведь у вас хватило мужества видеть, как умирали два старика и невинная девушка, отравленные вами?
-- Сударь!
-- Неужели вы так малодушны? -- продолжал Вильфор с возрастающим жаром. -- Ведь вы считали минуты четырех агоний, вы осуществили ваш адский замысел, вы готовили ваше гнусное зелье с таким изумительным искусством и уверенностью! Вы все так прекрасно рассчитали, как же вы забыли о том, куда вас может привести разоблачение ваших преступлений? Этого не может быть; вы, наверное, приберегли самый сладостный, самый быстрый и самый верный яд, чтобы избегнуть заслуженной кары... Вы это сделали, я надеюсь?
Госпожа де Вильфор заломила руки и упала на колени.
-- Я вижу, вы сознаетесь, -- сказал он, -- но признание, сделанное судьям, признание, сделанное в последний миг, когда отрицать уже невозможно, -- такое признание ни в какой мере не может смягчить кару.
-- Кара? -- воскликнула г-жа де Вильфор. -- Вы уже второй раз произносите это слово!
-- Конечно. Уж не потому ли, что вы четырежды виновны, думали вы избежать ее? Уж не потому ли, что вы жена того, кто требует этой кары, думали вы, что она минует вас? Нет, сударыня! Отравительницу, кто бы она ни была, ждет эшафот, если только, повторяю, отравительница не позаботилась приберечь для себя несколько капель самого верного яда.
Госпожа де Вильфор дико вскрикнула, и безобразный, всепоглощающий ужас исказил ее черты.
-- Не бойтесь, я не требую, чтобы вы взошли на эшафот, -- сказал королевский прокурор, -- я не хочу вашего позора, он был бы и моим позором; напротив, вы должны были понять из моих слов, что вы не можете умереть на эшафоте.