Эти убедительные доводы, по-видимому, вселили в Кадрусса немного уверенности.
-- В таком случае я хочу, я должен разуверить вас в этой дружбе, которую бедный Эдмон считал такой искренней и верной.
-- Прошу вас, начните с его отца, -- сказал аббат. -- Эдмон много говорил мне о старике, он питал к нему горячую любовь.
-- Это печальная история, -- сказал Кадрусс, качая головой, -- начало вы, верно, знаете.
-- Да, -- отвечал аббат. -- Эдмон рассказал мне все, что было до той минуты, когда его арестовали в маленьком трактире в окрестностях Марселя.
-- В "Резерве"! Я как сейчас все это вижу.
-- Ведь это был чуть ли не день обручения?
-- Да, и обед, весело начавшийся, кончился печально; вошел полицейский комиссар с четырьмя солдатами и арестовал Дантеса.
-- На этом и кончаются мои сведения, -- сказал священник. -- Дантес знал только то, что относилось лично к нему, потому что он никогда уже больше не видел никого из тех, кого я вам назвал, и ничего о них не слышал.
-- Так вот. Когда Дантеса арестовали, господин Моррель поспешил в Марсель, чтобы узнать, в чем дело, и получил очень грустные сведения. Старик отец возвратился домой один, рыдая, снял с себя парадное платье, целый день ходил взад и вперед по комнате и так и не ложился спать. Я жил тогда под ним и слышал, как он всю ночь ходил по комнате; признаться, я и сам не спал: горе несчастного отца очень меня мучило, и каждый его шаг разрывал мне сердце, словно он и в самом деле наступал мне на грудь.