Али подошел к своему хозяину, взял его руку и поцеловал.
-- Не будет ли нескромностью с моей стороны, -- сказал Франц, -- если я спрошу, при каких обстоятельствах вы совершили это доброе дело?
-- Это очень просто, -- отвечал хозяин. -- По-видимому, этот плут прогуливался около сераля тунисского бея ближе, чем это позволительно чернокожему; ввиду чего бей приказал отрезать ему язык, руку и голову: в первый день -- язык, во второй -- руку, а в третий -- голову. Мне всегда хотелось иметь немого слугу; я подождал, пока ему отрезали язык, и предложил бею променять его на чудесное двуствольное ружье, которое накануне, как мне показалось, очень понравилось его высочеству. Он колебался: так хотелось ему покончить с этим несчастным. Но я прибавил к ружью английский охотничий нож, которым я перерубил ятаган его высочества; тогда бей согласился оставить бедняге руку и голову, но с тем условием, чтобы его ноги больше не было в Тунисе. Напутствие было излишне. Чуть только этот басурман издали увидит берега Африки, как он тотчас же забирается в самую глубину трюма, и его не выманить оттуда до тех пор, пока третья часть света не скроется из виду.
Франц задумался, не зная, как истолковать жестокое добродушие, с которым хозяин рассказал ему это происшествие.
-- Значит, подобно благородному моряку, имя которого вы носите, -- сказал он, чтобы переменить разговор, -- вы проводите жизнь в путешествиях?
-- Да. Это обет, который я дал в те времена, когда отнюдь не думал, что буду когда-нибудь иметь возможность выполнить его, -- отвечал, улыбаясь, незнакомец. -- Я дал еще несколько обетов и надеюсь в свое время выполнить их тоже.
Хотя Синдбад произнес эти слова с величайшим хладнокровием, в его глазах мелькнуло выражение жестокой ненависти.
-- Вы, должно быть, много страдали? -- спросил Франц.
Синдбад вздрогнул и пристально посмотрел на него.
-- Что вас навело на такую мысль? -- спросил он.