-- Так, так, -- продолжал он небрежным тоном, как будто читал театральную афишу, -- "...22 февраля... будут казнены: Андреа Рондоло, осужденный за убийство высокоуважаемого и достопочтенного дона Чезаре Торлини, каноника церкви Св. Иоанна Латеранского, и Пеппино, прозванный Рокка Приори, уличенный в сообщничестве с презренным разбойником Луиджи Вампа и членами его шайки..." Гм!.. "Первый будет mazzolato. Второй будет decapitato". Да, -- прибавил граф, -- по-видимому, так все и должно было совершиться, но вчера, кажется, произошло изменение в порядке и ходе этой церемонии.
-- Вот как? -- сказал Франц.
-- Да, я слышал вчера у кардинала Роспильози, где я провел вечер, что казнь одного из преступников отложена.
-- Которого? Андреа Рондоло? -- спросил Франц.
-- Нет, -- отвечал граф, -- другого... -- он заглянул в записную книжку, словно не мог вспомнить имени, -- Пеппино, прозванного Рокка Приори. Это лишает вас гильотины; но у вас остается mazzolata, а это очень любопытная казнь, когда видишь ее впервые и даже во второй раз; тогда как гильотина, которая вам, впрочем, вероятно, знакома, слишком проста, слишком однообразна, в ней не бывает ничего неожиданного. Нож не срывается, не дрожит, не бьет мимо, не принимается за дело тридцать раз, как тот солдат, который отсекал голову графу де Шале, хотя, конечно, возможно, что Ришелье поручил этого клиента особому вниманию палача. Нет, -- продолжал граф презрительным тоном, -- не говорите мне о европейцах, когда речь идет о пытках; они в них ничего не понимают, это совершенные младенцы или, вернее, дряхлые старики во всем, что касается жестокости.
-- Можно подумать, граф, -- сказал Франц, -- что вы занимались сравнительным изучением казней у различных народов земного шара.
-- Во всяком случае, мало найдется таких, которых бы я не видел, -- хладнокровно ответил граф.
-- Неужели вы находили удовольствие в таких ужасных зрелищах?
-- Моим первым чувством было отвращение, потом равнодушие, под конец любопытство.
-- Любопытство? Какое страшное слово!