Все взгляды обратились на Эдмона, который в сильном волнении, но сохраняя достоинство, выступил вперед и сказал:
-- Я. Что вам угодно?
-- Эдмон Дантес, -- сказал комиссар, -- именем закона я вас арестую!
-- Арестуете? -- переспросил Эдмон, слегка побледнев. -- За что вы меня арестуете?
-- Не знаю, но на первом допросе вы все узнаете.
Моррель понял, что делать нечего: комиссар, опоясанный шарфом, -- не человек; это статуя, воплощающая закон, холодная, глухая, безмолвная.
Но старик Дантес бросился к комиссару; есть вещи, которые сердце отца или матери понять не может. Он просил, умолял. Слезы и мольбы были напрасны. Но отчаяние его было так велико, что комиссар почувствовал сострадание.
-- Успокойтесь, сударь! -- сказал он. -- Может быть, ваш сын не исполнил каких-нибудь карантинных или таможенных предписаний, и, когда он даст нужные разъяснения, его, вероятно, тотчас же освободят.
-- Что это значит? -- спросил, нахмурив брови, Кадрусс у Данглара, который притворялся удивленным.
-- Я почем знаю! -- отвечал Данглар. -- Я, как и ты, вижу, что делается, ничего не понимаю и дивлюсь.