Валентина встала и, поклонившись графу, молча вышла из комнаты.
-- Боже мой, сударыня, неужели это из-за меня вы отослали мадемуазель де Вильфор? -- спросил граф, когда Валентина вышла.
-- Нисколько, граф, -- поспешно ответила молодая женщина, -- но в это время мы кормим господина Нуартье тем скудным обедом, который поддерживает его жалкое существование. Вам известно, в каком плачевном состоянии находится отец моего мужа?
-- Господин де Вильфор мне об этом говорил; он, кажется, разбит параличом?
-- Да, к несчастью. Бедный старик не может сделать ни одного движения, только душа еще теплится в этом человеческом остове, слабая и дрожащая, как угасающий огонь в лампе. Но, простите, граф, что я посвящаю вас в наши семейные несчастья; я прервала вас в ту минуту, когда вы говорили мне, что вы искусный химик.
-- Я этого не говорил, -- ответил с улыбкой граф, -- напротив, я изучал химию только потому, что, решив жить преимущественно на Востоке, хотел последовать примеру царя Митридата.
-- Mithridates, ex Ponticus, -- сказал маленький проказник, вырезая силуэты из листов прекрасного альбома, -- тот самый, который каждое утро выпивал чашку яда со сливками.
-- Эдуард, противный мальчишка! -- воскликнула г-жа де Вильфор, вырывая из рук сына изуродованную книгу. -- Ты нестерпим, ты надоедаешь нам. Уходи отсюда, ступай к сестре, в комнату дедушки Нуартье.
-- Альбом... -- сказал Эдуард.
-- Что альбом?