Послѣ первыхъ словъ д'Эпернона о безпокоившемъ его предметѣ, музыкантъ, знавшій тайную ненависть своего господина къ Бюсси, сталъ сожалѣть о бѣдномъ ученикѣ своемъ, стараясь преувеличивать опасность и говорилъ, что каждое утро Бюсси упражнялся два часа сряду въ фехтованьи съ искуснѣйшимъ фехтмейстеромъ, настоящимъ художникомъ, много-странствовавшимъ и заимствовавшимъ у Итальянцевъ осторожность, у Испанцевъ коварныя ухватки, у Германцевъ неподвижность и хладнокровіе, наконецъ у дикихъ Поляковъ, называвшихся въ то время Сарматами, отчаянные скачкй, уклоненія и рукопашныя схватки.
Со время исчисленія геройскихъ качествъ Бюсси, д'Эпернонъ со страху слизалъ съ ногтей весь карминъ, которымъ они были выкрашены.
-- Такъ, стало-быть, мнѣ нѣтъ спасенія? сказалъ онъ, поблѣднѣвъ и принужденно смѣясь.
-- Я думаю, отвѣчалъ Орильи.
-- Однако жь нелѣпо выходить на поединокъ съ полною увѣренностію быть убитымъ! вскричалъ д'Эпернонъ.-- Это все равно, что играть въ кости съ человѣкомъ, у котораго кости со всѣхъ сторонъ отмѣчены шестью точками.
-- Объ этомъ надобно было прежде подумать.
-- Я подумаю и теперь, сказалъ д'Эпернонъ: -- не даромъ же я Гасконецъ. Глупъ тотъ, кто въ двадцать-пять лѣтъ разстается съ жизнію! Постой, у меня славная мысль...
-- Какая?
-- Ты говоришь, что Бюсси навѣрное убьетъ меня?
-- Я въ томъ не сомнѣваюсь.