Въ эту ночь, начавшуюся довольно-сильнымъ морозомъ и кончившуюся изобильнымъ снѣгомъ, ни одного прохожаго не видно было на тропѣ, проложенной возлѣ темницы; но зато привычный глазъ разсмотрѣлъ бы въ уступѣ турнельской стѣны нѣсколько черныхъ тѣней; по движеніямъ ихъ можно было видѣть, что онѣ старались согрѣться, чему препятствовала, однакожь, неподвижность, на которую они себя осудили, какъ-бы въ ожиданіи какого-нибудь происшествія.
Часовой, которому въ темнотѣ нельзя было различить этихъ людей, не могъ слышать тихаго разговора ихъ, хотя этотъ разговоръ былъ довольно-занимателенъ.
-- Проклятый Бюсси былъ нравъ, говорилъ одинъ изъ этихъ людей;-- я помню только одну такую ночь, именно, когда мы были съ королемъ Генрихомъ въ Варшавѣ; если намъ прійдется еще долго ждать, такъ мы въ-самомъ-дѣлѣ замерзнемъ.
-- Полно, Можиронъ! ты жалуешься какъ баба, отвѣчалъ другой.-- Правда, не тепло; но закутайся въ плащъ и спрячь руки въ карманы: какъ-разъ согрѣешься.
-- Тебѣ хорошо говорить, Шомбергъ, сказалъ третій:-- по всему видно, что ты Нѣмецъ. У меня губы растрескались, а усы покрыты льдомъ.
-- У меня руки окостенѣли, сказалъ четвертый.-- Право, мнѣ кажется, что онѣ у меня отмерзли!
-- Зачѣмъ ты не взялъ муфты у маменьки, бѣдный Келюсъ? отвѣчалъ Шомбергъ.-- Она бы тебѣ охотно отдала ее, особенно, еслибъ ты сказалъ ей, что это для избавленія себя отъ милаго Бюсси, котораго она любитъ какъ моровую язву.
-- Э, Боже мой! потерпите, сказалъ пятый.-- Я увѣренъ, что сейчасъ намъ будетъ жарко.
-- Дай Богъ, д'Эпернонъ! сказалъ Можиронъ, переступая съ ноги на ногу.
-- Это говорилъ не я, отвѣчалъ д'Эпернонъ: -- а д'О. Я молчу, боясь, чтобъ у меня слова не замерзли.