Отъ-того ли, что онъ былъ слишкомъ занятъ собственными размышленіями, или отъ-того, что не привыкъ еще отвѣчать на имя монаха, одеждой котораго завладѣлъ, но Шико не отвѣчалъ.
-- Братъ Горанфло! произнесъ служка такимъ рѣзкимъ и тоненькимъ голосомъ, что Шико вздрогнулъ.
-- О-го! проговорилъ онъ:-- точно женскій голосокъ зоветъ брата Горанфло. Не-уже-ли въ этомъ почтенномъ собраніи участвуетъ и прекрасный полъ?
-- Братъ Горанфло, повторилъ тотъ же тоненькій голосокъ: -- гдѣ вы?
-- Ахъ, чортъ возьми! проворчалъ Шико: -- вѣдь Горанфло-то я; совсѣмъ изъ ума вонъ!
Потомъ, гнуся изо всѣхъ силъ, онъ отвѣчалъ вслухъ:
-- Здѣсь, здѣсь! Я былъ погруженъ въ глубокія размышленія, пробужденныя во мнѣ рѣчью брата ла-Гюрьера, и потому не слышалъ, что меня звали.
Опять послышался одобрительный ропотъ въ пользу ла-Гюрьера, слова котораго отзывались еще во всѣхъ сердцахъ; этотъ ропотъ далъ Шико время приготовиться.
Шико могъ бы, скажутъ, не отвѣчать на зовъ главнаго монаха, такъ-какъ всѣ сидѣли съ опущенными капюшонами. Но просимъ читателей вспомнить, что присутствующіе были сочтены; слѣдовательно, они знали и ждали другъ друга; и отсутствіе одного брата, между-тѣмъ, какъ счетомъ всѣ были тутъ, заставило бы ихъ поднять капюшоны, и тогда Шико былъ бы въ великой опасности.
Онъ не колебался ни минуты, всталъ, поднялъ плечи, взошелъ на каѳедру и еще ниже опустилъ капюшонъ.