-- Говори же скорѣе, о чемъ? я жду.
-- Насъ теперь занимаетъ затруднительное, невыносимое положеніе, въ которомъ мы находимся. Власть, которая нами управляетъ, недостойна французскаго дворянства: что значатъ религіозныя комедіи, безсиліе и оргіи, щедрость на празднества, заставляющія съ сожалѣніемъ улыбаться всю Европу, скупость ко всему, что относится къ войнѣ и искусствамъ? Подобное поведеніе происходитъ не отъ невѣдѣнія, не отъ малодушія, а отъ разстройства умственныхъ силъ!
Могильная тишина наступила за словами обер-егермейстера.
Впечатлѣніе, произведенное ими, было тѣмъ глубже, что каждый втайнѣ твердилъ слова, произнесенныя имъ вслухъ, такъ-что всѣ вздрогнули, какъ-бы услышавъ отголосокъ собственнаго своего мнѣнія, собственнаго своего убѣжденія.
Графъ де-Монсоро, очень-хорошо понимавшій, что молчаніе это было слѣдствіемъ общаго согласія, продолжалъ:
-- Не-уже-ли мы должны терпѣть сумасшедшаго, малодушнаго и празднаго короля, когда Испанія зажигаетъ свои костры, когда въ Германіи, въ древнихъ монастыряхъ, пробуждаются ересеначальники, когда непоколебимая политика Англіи отсѣкаетъ головы? Всѣ эти націи со славою стремятся къ чему-нибудь? Мы же находимся въ презрѣнномъ, позорномъ усыпленіи! Простите мнѣ, господа, что я дерзаю говорить это въ-присутствіи великаго принца. Вотъ уже четыре года, какъ нами управляетъ не король, а монахъ!...
При этихъ словахъ, энтузіазмъ присутствующихъ, искусно-подготовленный и воздерживаемый въ-продолженіи цѣлаго часа осторожнымъ дѣйствіемъ начальниковъ, разразился съ такою силою, что никто не узналъ бы въ этомъ пылкомъ порывѣ прежнихъ холодныхъ и разсудительныхъ союзниковъ.
-- Не хотимъ болѣе Генриха! кричали всѣ: -- дайте намъ въ начальники дворянина, короля-воина, тирана, если нужно, но не хотимъ монаха!
-- Господа, господа! сказалъ лицемѣрно герцогъ анжуйскій:-- пощадите, умоляю васъ, моего брата, который ошибается или котораго обманываютъ. Позвольте мнѣ надѣяться, что наши умные совѣты и благодѣтельное вмѣшательство могущества лиги наставятъ его на путь истинный.
-- Шипитъ, змѣя, шипитъ! ворчалъ Шико.