Шико продолжалъ храпѣть, пока пріятель обшаривалъ его карманы.
-- Странно! сказалъ монахъ: -- въ кармапахъ ничего нѣтъ... А! вѣрно въ шляпѣ...
Пока монахъ поползъ къ шляпѣ, Шико тихонько высыпалъ деньги въ руку и спряталъ пустой кошелекъ въ боковой карманъ панталонъ.
-- И въ шляпѣ ничего нѣтъ, сказалъ монахъ:-- странно! Я, однакоже, навѣрное зпаго, что пріятель мой Шико никогда не выходитъ со двора съ пустыми карманами... Ахъ, старый Гасконецъ! прибавилъ онъ съ улыбкой, раскрывшей ротъ его до самыхъ ушей: -- яи забылъ твои штаны.
И, опустивъ руку въ карманъ панталонъ Шико, онъ вынулъ изъ него пустой кошелекъ.
-- Господи! проговорилъ онъ:-- кто же заплатитъ хозяину?
Это размышленіе произвело сильное впечатлѣніе на монаха, потому-что онъ немедленно вскочилъ на ноги и шагомъ скорымъ, хотя еще нетвердымъ вышелъ изъ комнаты, не говоря ни слова съ хозяиномъ, прошелъ чрезъ кухню и выбѣжалъ на улицу.
Тогда Шико опустилъ деньги свои въ кошелекъ, спряталъ кошелекъ въ карманъ и, подошедъ къ окну, въ которое пробивался уже солнечный лучъ, погрузился въ глубокія размышленія, забывъ о Горанфло.
Между-тѣмъ, собиратель милостыни, закинувъ суму на спину, продолжалъ удаляться съ выраженіемъ на лицѣ, которое прохожіе могли принять за благочестивое смиреніе, но которое было слѣдствіемъ озабоченности: Горанфло придумывалъ отговорку, которая могла бы выручить его изъ бѣды.
Завидѣнныя имъ издали монастырскія ворота показались ему болѣе мрачными, нежели когда-либо; толпа монаховъ, разговаривавшихъ на порогѣ и съ безпокойствомъ смотрѣвшихъ на всѣ четыре стороны, показалась ему также дурнымъ предзнаменованіемъ.