Шико вошелъ въ Улицу-Бетизи; многочисленная толпа собралась у двери виноторговца, и въ этой толпѣ Гасконецъ узналъ де-Монсоро и де-Гиза.
-- А! подумалъ Шико, въ надеждѣ, что напалъ наконецъ на слѣдъ герцога анжуйскаго: -- держи-ладьи здѣсь; должно быть, и акула недалека.
Шико ошибался. Монсоро и Гизъ стояли у двери кабака, набитаго пьяницами, и щедро подливали стаканъ за стаканомъ оратору, поджигая его возмутительное краснорѣчіе.
Ораторъ этотъ былъ мертвецки-пьяный Горанфло, разсказывавшій свое путешествіе въ Ліонъ и поединокъ съ окаяннымъ кальвинистомъ.
Герцогъ де-Гизъ, какъ-бы находя въ этихъ разсказахъ объясненіе молчанія Николая Давида, слушалъ внимательно.
Улица-Бетизи была наполнена народомъ: нѣсколько дворянъ-лигёровъ привязали лошадей къ столбу, а сами съ жаромъ разговаривали. Шико остановился у одной изъ группъ и сталъ прислушиваться.
Горанфло, то сталкиваемый съ осла, то опять возносимый на свою живую каѳедру, съ трудомъ ворочалъ языкомъ, но, по-несчастію, могъ еще отвѣчать на распросы герцога и Монсоро, которые, подозрѣвая бѣду или измѣну, старались заставить его высказать всю правду.
Это обстоятельство испугало подслушивавшаго Гасконца болѣе, нежели присутствіе короля наваррскаго въ Парижѣ. Онъ страшился, чтобъ Горанфло не назвалъ его; это могло объяснить допрашивавшимъ все дѣло и открыть тайну, которую Шико скрывалъ такъ тщательно. Но Гасконецъ не терялъ присутствія духа: пробравшись къ столбу, къ которому были привязаны лошади, онъ отвязалъ двухъ или трехъ и, ударивъ ихъ изъ всей мочи уздечками, пустилъ въ середину толпы, которая, испугавшись галопа и громкаго ржанія лошадей, разбѣжалась въ разныя стороны.
Горанфло опасался за Панюржа, дворяне за своихъ лошадей, граждане за самихъ-себя; наступила суматоха, -- всѣ разбѣжались; нѣсколько человѣкъ заревѣли даже:
-- Пожаръ! пожаръ!