-- Видите ли, господа? сказалъ Шомбергъ.
-- Дк, продолжалъ д'Эпернонъ: -- только этотъ плѣнникъ расшибъ себѣ голову и ребра; простыни его не достало футовъ на тридцать, и онъ долженъ былъ соскочить... тѣло его убѣжало изъ темницы, а душа убѣжала изъ тѣла!
-- Впрочемъ, замѣтилъ Келюсъ:-- если онъ и вздумаетъ бѣжать, такъ доставитъ намъ удовольствіе поохотиться; мы отправимся за нимъ въ погоню, догопимъ и поймаемъ его.
-- Mordieu! сказалъ Можиронъ: -- это будетъ гораздо-лучше! Мы охотники, а не какіе-нибудь тюремщики!..
Заключеніе это показалось всѣмъ весьма-основательнымъ; молодые люди заговорили о другихъ предметахъ, условившись, однакожъ, навѣшать каждый часъ герцога анжуйскаго.
Миньйоны весьма-справедливо полагали, что герцогъ никогда не рѣшится на какую-нибудь отчаянную мѣру.
Но у принца не было недостатка въ воображеніи; мы даже должны прибавить, что оно было въ сильномъ волненіи, когда герцогъ прохаживался отъ своей кровати къ знаменитому кабинету, въ которомъ провелъ двѣ или три ночи ла-Моль, когда Маргерита скрыла его во время варѳоломеевской ночи.
По-временамъ, герцогъ останавливался у окна и прикладывалъ блѣдное лицо къ холодному стеклу. За рвами простирался шаговъ на пятнадцать песчаный берегъ, а за нимъ протекала Сена, гладкая какъ зеркало.
На другомъ берегу, во мракѣ высилась неподвижная, гигантская масса: то была Нельская-Башня.
Герцогъ анжуйскій слѣдилъ за всѣми измѣненіями заходившаго солнца; съ вниманіемъ, какое обыкновенно обращаетъ плѣнникъ на подобнаго рода зрѣлища, онъ слѣдилъ за постепеннымъ уменьшеніемъ свѣта и распространеніемъ мрака; любовался чудной картиной древняго Парижа; видѣлъ, какъ крыши были позлащены послѣдними лучами солнца и какъ, потомъ, ихъ осеребрили первые лучи луны; потомъ имъ мало-по-малу овладѣлъ невыразимый ужасъ, при видѣ черныхъ тучъ, собиравшихся надъ Лувромъ и предвѣщавшихъ страшную грозу.