-- Подписывай! -- приказала маркиза.
-- Но, -- продолжала Маргарита, положив на договор свою дрожащую, судорожно сжатую руку, -- но если мой муж узнает о существовании этого ребенка? Если он потребует от его отца удовлетворения за пятно, наложенное на имя, на его честь? Если в поединке страшном, без свидетелей... в бою на смерть он убьет моего любовника и, измученный угрызениями совести преследуемый голосом из могилы, мой муж лишится рассудка?
-- Молчи! -- воскликнула маркиза в ужасе, еще не зная, случайно ли дочь говорит все это или потому, что знает ее историю. -- Молчи! -- повторила она.
-- Так вы хотите, -- не умолкала Маргарита, которая сказала уже столько, что не могла остановиться, -- чтобы я, оберегая свое имя и имя других моих детей, заперлась на всю жизнь с безумным, не имея возможности никому доверить свою тайну? Покрыла сердце железной броней, чтобы ничего не чувствовать? Высушила глаза, чтобы не плакать? Так вы хотите, чтобы я при жизни мужа оделась в траур, как вдова?.. Вы хотите, чтобы волосы мои поседели двадцатью годами раньше положенного срока?
-- Молчи, молчи! -- В голосе маркизы угроза начинала уступать место страху. -- Ни слова больше, Маргарита!
-- Так вы хотите, -- продолжала горяча Маргарита, не замечая ее состояния, -- чтобы я ходила от одного умирающего к другому закрывать им не глаза, а рот, для того чтобы тайна моя умерла вместе с ними!..
-- Молчи! -- вскричала маркиза, в отчаянии ломая себе руки. -- Ради всего святого молчи, Маргарита!
-- Ну что ж, матушка, прикажите мне подписать, и все это сбудется: наказание за грехи родителей падет на детей до третьего и четвертого колена!
-- О, праведный судья! -- воскликнула маркиза, рыдая. -- Неужели я еще мало была унижена, мало наказана?
Первые слезы матери охладили жар Маргариты. Она упала на колени и жалобно проговорила, став опять прежней кроткой и доброй дочерью: