-- Мне кажется, он похвалил меня, Сцевола? -- спросил Лорен.
-- Да, гражданин, да и удивляться нечего; то, что вы сказали, в самом деле очень мило.
-- Если так, то он болен серьезнее, чем я предполагал, -- сказал Лорен.
И в свою очередь, он спустился с лестницы, но уже не с такой быстротой:
Артемиза была не Женевьева.
Как только Лорен очутился с расцветшей померанцевой веткой в руке на улице Сент-Онорэ, как толпа молодых граждан, которых он взял за привычку, в зависимости от настроения, потчевать толчками или носком под карманьолку, почтительно последовала за ним, принимая его, вероятно, за одного из тех добродетельнейших людей, которых Сент-Жюст предложил отличать белой одеждой и букетом расцветших померанцев.
Толпа все более и более увеличивалась, до того считалось редкостью даже в ту эпоху видеть добродетельного человека; верным счетом была тысяча молодых граждан, когда он преподносил букет Артемизе -- знак уважения, которого добивались многие другие Разумы и который доставил им лишь головную боль.
В тот же самый вечер по всему Парижу распространилась знаменитая кантата:
Vive la deesse Raison!
Flamme pure, douce lumiere.