-- В самом деле, -- сказал Морис, -- это странно!
-- Отчего же странно? -- отвечала Женевьева. -- Мы жили в провинции до 91-го года, с 91-го я живу на старой улице Сен-Жак, которая очень похожа на деревню, разве с той разницей, что в ней никогда не видишь солнце, мало воздуха и немного цветов. Вам известна моя жизнь, гражданин Морис. Она всегда была такова. Где же вы хотите, чтобы я видела королеву? Я не имела никогда случая.
-- И не думаю, чтобы вы воспользовались тем, который, к несчастью, может представиться! -- сказал Морис.
-- Что вы этим хотите сказать? -- спросила Женевьева.
-- Гражданин Морис, -- подхватил Моран, -- намекает на одно предложение, что уже и не тайна.
-- Какое же? -- спросила Женевьева.
-- Вероятно, он имеет в виду приговор Марии-Антуанетте и ее печальный конец там же, где погиб ее муж. Гражданин говорит, что вы не воспользуетесь случаем, чтобы взглянуть на нее в этот день, когда она оставит Тампль, чтобы ступить на площадь Революции.
-- О, конечно, нет! -- вскрикнула Женевьева после слов Морана, произнесенных им с ледяным хладнокровием.
-- Тогда накиньте на это скорбную завесу, -- продолжал равнодушный химик, -- ибо австриячку бдительно стерегут, а республика такая волшебница, что хоть кого обратит в невидимку.
-- Признаюсь, -- сказала Женевьева, -- что мне любопытно было бы взглянуть на эту несчастную.