-- Можете выходить когда захотите, -- отвечал муниципал. -- На этот счет нет особых распоряжений. Впрочем, я полагаю, что лучше бы в полдень, когда сменяют караульных. Это произвело бы менее движения в замке.
-- Хорошо, в полдень, -- сказала королева, прижимая руку к сердцу, чтобы унять его биение.
И она взглянула на этого человека, который, по-видимому, был не так жесток, как его собратья, и, быть может, за уступчивость желаниям узницы готовился погубить жизнь в борьбе, замышляемой заговорщиками.
Но в это мгновение какое-то сострадание смягчило сердце женщины; душа королевы встрепенулась; она подумала про десятое августа и трупы ее друзей, усеявшие дворцовые ковры. Она вспомнила второе сентября и голову принцессы Ламбаль, выставленную на пике перед ее окнами; ей пришли на ум двадцать первое января и голова ее мужа, умершего на эшафоте под шум барабанов, заглушавших его голос... Но королева подумала, наконец, о своем сыне, бедном ребенке, болезненные крики которого не один раз слышала она из своей комнаты, хотя не могла подать ему помощи, -- и сердце ее огрубело.
-- Увы, -- прошептала она, -- несчастье, все равно что кровь древней гидры, оплодотворяет жатву новых несчастий!
XXVI. Блек
Муниципал вышел, чтобы позвать своих товарищей и прочитать протокол, составленный смененными муниципалами.
Королева осталась с сестрой и дочерью.
Все трое переглянулись.
Дочь королевы обвила руками ее шею.