-- Может быть, вы считаете себя несчастным? -- продолжал обвинитель. -- Может быть, вам не нравится помещение, пища, обхождение? Может быть, вы хотите более свободы, другой темницы, другого сторожа? Не хотите ли прогуливаться верхом на лошади, играть с вашими ровесниками?
Но Людовик снова впал в глубокое молчание, которое нарушил только для защиты матери. Комиссия не могла надивиться твердости и уму ребенка.
-- Какой же составить протокол? -- спросил секретарь.
-- Поручите Симону, -- сказал Лорен. -- Писать тут нечего, а это ему с руки.
Симон погрозил своему беспощадному неприятелю кулаком. Лорен расхохотался.
-- Постой, не так посмеешься, когда будешь чихать в мешок! -- сказал Симон, опьянев от бешенства.
-- Не знаю, пойду ли раньше тебя или буду провожать тебя в церемонии, которой ты угрожаешь мне, -- сказал Лорен, -- но знаю только, что многие посмеются в тот день, когда дойдет до тебя очередь... боги!.. Слышишь, я сказал "боги"... вот противен-то, вот отвратителен-то будешь ты в этот день!
И Лорен с откровенным смехом стал позади комиссии.
Ей нечего было делать, и она удалилась; а ребенок, избавясь от допросчиков, опять запел на постели грустную песенку, которую так любил его отец.