Спокойствие, как и следовало предвидеть, не могло быть продолжительным в счастливом жилище Женевьевы и Мориса. В сильную грозу гнездо голубки качается вместе с деревом, на котором оно свито. Женевьеву ужасало если не одно, так другое; она более не боялась за Мезон Ружа, но трепетала за Мориса. Она знала, что если ее мужу удалось скрыться, то он спасен; но, уверенная в его безопасности, она дрожала за себя. Она не смела вверить своих горестей человеку, наименее робкому в это бесстрашное время; но горести эти обнаруживались в ее покрасневших глазах и бледных губах.
Раз, когда Морис вошел незамеченным в комнату Женевьевы, она сидела, вытянув руки на коленях, в глубоком раздумье, опустив голову на грудь. Морис посмотрел на нее с истинным сожалением, потому что все происходившее в сердце молодой женщины было для него ясно, как хрусталь, и приблизился к ней на один шаг.
-- Признайтесь, Женевьева, -- сказал Морис, -- вы больше не любите Францию; вы избегаете даже ее воздуха и с отвращением подходите к окну.
-- Увы! -- отвечала Женевьева. -- Знаю, что я не могу скрыть от вас свою мысль: вы угадали ее, Морис... Я не останусь здесь, Морис, как злобный гений, не увлеку вас на эшафот!
-- Куда же пойдете вы, Женевьева?
-- Куда?.. Я сама подам на себя донос, не говоря, откуда я пришла. Я не хотела, чтобы моего брата схватили и убили как мятежника; я не хочу, чтобы моего любовника схватили и убили как изменника.
-- И вы сделаете это, Женевьева? -- вскричал Морис.
-- Непременно, -- отвечала молодая женщина. -- Притом страх еще ничего бы, но у меня еще есть упрек совести.
И она опустила голову, как будто ей слишком тяжело было нести эти упреки.
-- Вы понимаете, что я говорю и особенно что я чувствую, Морис, потому что и вас мучит совесть, -- продолжала Женевьева. -- Вы знаете, Морис, что я отдалась вам, не принадлежа себе; что вы взяли меня, хотя я не имела права отдаться...