Начиная с этого дня, регистратор военного министерства аккуратно каждый вечер занимался в конторе своего товарища -- тюремного регистратора; мадам Дюран подготовляла бумаги, а муж их переписывал. Дюран наблюдал за всем, по-видимому, не обращая ни на что внимания. Он заметил, что каждый вечер, ровно в десять часов, Ришар или его жена приносили корзинку с провизией и оставляли ее у дверей. В ту минуту как регистратор говорил жандарму: "Я ухожу, гражданин", -- жандарм Жильбер или Дюшен брал корзинку и относил к Марии-Антуанетте. Три вечера кряду, покуда Дюран долее обыкновенного оставался за своими делами, корзинка, также долее обыкновенного, оставалась у дверей, потому что, только отворяя дверь, чтобы проститься с регистратором, жандарм брался за провизию. Подав в комнату полную корзинку, жандарм через четверть часа брал пустую, поданную накануне, и ставил ее на место первой.
На четвертый день вечером -- это было в начале октября -- после обычного заседания, когда тюремный регистратор уже удалился, а Дюран, он же Диксмер, остался один с женой, бросил перо, оглянулся вокруг и, прислушиваясь с таким вниманием, как будто от этого зависела его жизнь, вскочил со своего места, подбежал неслышными шагами к тюремной двери, приподнял салфетку, которой была накрыта корзинка, и воткнул в мягкий хлеб узницы крошечный серебряный футлярчик. Потом, бледный и дрожащий от волнения, вернулся на свое место и положил одну руку себе на лоб, другую на сердце. Женевьева смотрела на мужа, но не произнесла ни слова; после того как муж увез ее из квартиры Мориса, она обыкновенно ждала, что Диксмер заговорит первый. Но в этот раз Женевьева прервала молчание.
-- Это на нынешний вечер? -- спросила она.
-- Нет, на завтрашний, -- отвечал Диксмер.
Он встал, снова прислушался, потом сложил бумаги и, подойдя к келье, постучал в дверь.
-- Что надо? -- спросил Жильбер.
-- Я ухожу, гражданин.
-- Прощайте, -- сказал жандарм из комнаты.
-- Прощайте, гражданин Жильбер.
Дюран услышал скрип задвижки; он понял, что жандарм отворил дверь, и ушел.