Женевьева невольно вздрогнула; Диксмер сделал рукой знак, чтобы она молчала.
-- В то мгновение, как я поражу его, -- продолжал он, -- вы броситесь во вторую комнату, где содержится королева. Дверей нет, как вы знаете, есть только ширмы, и вы поменяетесь с нею платьем, пока я буду убивать второго солдата. Потом я возьму королеву под руку и выйду вместе с нею.
-- Очень хорошо, -- холодно ответила Женевьева.
-- Понимаете? -- продолжал Диксмер. -- Каждый вечер видят вас в этой черной мантилье, закрывающей лицо. Наденьте мантилью на ее величество и закутайте так, как обычно сами закутываетесь.
-- Сделаю все, как вы говорите.
-- Теперь мне остается только простить вас и поблагодарить, -- сказал Диксмер.
Женевьева кивнула с холодной улыбкой.
-- Я не нуждаюсь, милостивый государь, ни в вашем прощении, ни в вашей благодарности, -- сказал она, протягивая руку, -- то, что я думаю или, вернее, что сделаю, могло бы загладить даже преступление. Мой же поступок не более как слабость, и притом вспомните хорошенько ваши действия -- вы же сами вынудили меня на эту слабость. Я удалялась от него -- вы кидали меня в его объятия, так что вы и подстрекатель, и судья, и мститель. Значит, я должна бы простить вам мою смерть -- и я вам прощаю! Значит, мне следует благодарить, что вы отнимаете у меня жизнь, потому что жизнь сделалась для меня невыносимой в разлуке с человеком, которого одного только я люблю... Особенно с той минуты, когда вы своим свирепым мщением разорвали все узы, которые привязали меня к нему...
Диксмер стоял как на угольях; он хотел было отвечать, но у него недостало голоса.
-- Однако же время уходит, -- сказал он с усилием, -- а нам дорога каждая секунда. Готовы ли вы?