-- Боже мой! -- договорил он. Глаза его случайно упали на букет фиалок, забытый или, вернее, оставленный Женевьевой.
Морис бросился к нему, взял, начал целовать, и потом, заметив место, где лежали цветы, сказал:
-- Теперь уже нет сомнения... эти фиалки... ее последнее "прости".
Морис обернулся, и только теперь увидел он, что чемодан был наполнен наполовину, а остальное белье лежало на полу или в полурастворенном шкафу.
Вероятно, белье, лежавшее на полу, выпало из рук Женевьевы при появлении Диксмера.
С этого мгновения объяснилось все: сцена, происходившая в этих стенах, еще недавних свидетелях счастья, живо представилась его глазам во всем ее ужасе.
До сих пор Морис был поражен, уничтожен; теперь гнев его проснулся во всем отчаянии.
Молодой человек встал, запер окно, взял на конторке два пистолета, заряженные на случай поездки, осмотрел затравку и, увидев, что она была в порядке, спрятал пистолеты в карман, прихватил пару свертков золотых луидоров, которые хранил в конторке, и, взяв саблю в ножнах, сказал:
-- Сцевола, ты, кажется, предан мне; ты служил моему отцу и пятнадцатый год служишь мне...
-- Да, гражданин, -- отвечал слуга, испуганный мраморной бледностью и нервным трепетом молодого человека, чего прежде никогда не замечал он за своим господином, справедлво считавшимся самым бесстрастным и сильным человеком. -- Что изволите приказать мне?