-- Ах, гражданин Морис, -- сказал худенький человек, с выражением неизъяснимой горечи, -- сделайте милость, дайте мне взглянуть! Убейте меня после.
Морис -- это был он -- был растроган и изумлен этой вечной преданностью, этой несокрушимой волей.
-- И вы здесь... безрассудный! -- проговорил он.
-- Да, я здесь!.. Но я измучился... Боже мой!.. Она говорит! Дайте взглянуть на нее. Дайте послушать, что она говорит!
Морис посторонился, и молодой человек стал впереди, и уже ничто не заслоняло зрение того, кто вынес столько толчков и побоев, чтобы добраться до этого места.
Вся эта суета и шепот, возбужденный ею, возбудили любопытство судей. Обвиненная также взглянула в эту сторону, увидела и с первого взгляда узнала кавалера. Что-то похожее на дрожь мгновенно пробежало по королеве, сидевшей в железном кресле.
Допрос, производимый президентом Арманом, объясняемый Фукье-Тенвилем и оспариваемый Шаво-Лагардом, защитником королевы, продолжался до истощения сил судей и обвиняемой.
Все это время Морис стоял неподвижно на своем месте, между тем как уже несколько раз зрители сменялись в зале и коридорах.
Кавалер нашел себе опору у колонны и стоял такой же бледный, как штукатурка, к которой он прислонился.
За днем наступила темная ночь; несколько свечей на столах присяжных и несколько ламп, коптивших на стенах зала, бросали красноватый отблеск на благородное лицо этой женщины, которая была так прекрасна при великолепном освещении версальских праздников. Теперь же она была одна, с пренебрежением отвечала порывистыми словами на вопросы президента и порою наклонялась к уху своего защитника и что-то шептала ему. Белое и бледное лицо ее нисколько не утратило своей обыкновенной гордости. На Марии-Антуанетте было надето платье с черными полосами, которое она не снимала со смерти мужа.