-- Не отказывайте мне, отец, -- возразил кавалер... -- Послушайте, вам нужен аколит, прислужник... Возьмите меня.
Священник пробовал собраться с твердостью, начинавшей изменять ему.
-- Нет, -- сказал он. -- Это значило бы изменить моему долгу. Я присягал Конституции, клялся из глубины сердца и совести. Бедная приговоренная женщина -- преступная королева; я бы согласился умереть, если бы смерть моя могла быть полезна моему ближнему, но я не хочу изменять своему долгу.
-- Но, -- вскричал кавалер, -- говорю вам, повторяю, клянусь, что я не хочу спасать королеву. Клянусь над этим Евангелием, перед этим распятием, что я не хочу препятствовать ее смерти.
-- В таком случае, чего же хотите вы? -- спросил старец, растроганный этим выражением неподдельного отчаяния.
-- Выслушайте, -- сказал кавалер, у которого вся душа, казалось, перешла в слова. -- Она была моей благодетельницей, она питала ко мне некоторую привязанность... Увидеть меня в последний час, я уверен, было бы для нее утешением.
-- Только этого и хотите вы? -- спросил священник.
-- Только.
-- И не затеваете никакого заговора для освобождения королевы?
-- Никакого. Я христианин, отец, и если в сердце моем есть хоть тень обмана, если я надеюсь, что королева будет жива, если я хоть сколько-нибудь способствую этому, то накажет меня бог вечным проклятием.