-- Совершенно как Донфроне: в полдень приехал, а в час уже повесили...
Морис слушал эти толки, не обращая на них внимания; каждый в эту минуту был занят какой-то главной мыслью, угнетавшей его и отчуждавшей от людей. Сердце Мориса билось неровно; время от времени страх или надежда как будто останавливали ход его жизни, и эти беспрестанные колебания как будто разбили чувствительность в его сердце и заменили ее расслаблением.
Присяжные возвратились после совещания, и, как следовало ожидать, президент объявил смертный приговор двум подсудимым.
Они вышли твердым шагом; в эту эпоху все умирали героями.
-- Гражданин публичный обвинитель против гражданки Женевьевы Диксмер! -- раздался зловещий голос экзекутора.
Морис задрожал всем телом; на лице его выступил холодный пот.
Узенькая дверь, через которую входили обвиняемые, отворилась, и вошла Женевьева. Она была одета в белое; волосы ее были причесаны с прелестным кокетством; вместо того, чтобы остричь их, как делали многие женщины, она завила их и расположила рядами, потому что бедная Женевьева до последней минуты хотела казаться прекрасной своему избраннику.
Морис увидел Женевьеву и почувствовал, что все силы его, которые он собрал на этот случай, изменили разом; однако он ждал этого удара, потому что уже двенадцать дней не пропускал ни одного заседания, и уже три раза слух его поражало имя Женевьевы, произносимое публичным обвинителем.
Все, кто видел появление этой прекрасной женщины, испустили крик: одни от злости -- в это время были люди, ненавидевшие всякое превосходство, превосходство красоты, как превосходство капитала, гения или рождения, -- другие от удивления, некоторые от жалости.
Женевьева различила между этими смешанными криками, без сомнения, один, потому что она обернулась в ту сторону, где стоял Морис, покуда президент перелистывал дело, исподлобья посматривая на обвиняемую.